Лунные дни
Шрифт:
– Как можно быть такой… кретинкой!
Снова грохот оконных рам.
Мила подумала и пошла за ним следом. Глеб, запрокинув голову, громко и жадно пил воду прямо из чайника.
– А на каком основании ты так со мной разговариваешь?
– Да потому что ты элементарных вещей не понимаешь! – бросил через плечо Глеб и вновь припал к чайнику.
– Я много чего в жизни не понимаю, – холодно сказала Мила, – но самое главное не понимаю – почему я в своем собственном доме должна терпеть твои вопли?
Глеб грохнул чайником и круто повернулся к ней. Белки его глаз налились кровью.
– Потому что я хочу тебя защитить, идиотка! А ты… ты только лезешь, куда тебя не просят! И
Мила прижмурилась и сказала – еще отчетливей и выразительней:
– Молодой человек (точка, призыв к вниманию), я никогда (восклицательный знак) не просила вас (два восклицательных знака) меня защищать! Так что можете быть свободны! (пауза) И причем – немедленно!
Глеб смотрел на нее, странно ссутулившись – точно подобрался перед прыжком. Глаза его стали просто бешеными.
– Что? – спросил отрывисто.
Мила поежилась – но мысленно.
– Я сказала: отправляйся к себе домой или… куда хочешь. Выживу и без тебя.
Глеб стоял неподвижно. Мила просто физически ощущала, как злость плавится в его теле, скручивая мышцы в тугой узел; почти видела, как она обволакивает его, струится, словно раскаленный воздух над нагретым пригорком…
Он так стремительно метнулся из кухни, что Миле на миг показалось – ее просто снесут с дороги. Разминулись на миллиметр. Через миг Глеб уже вылетел из комнаты со своей сумкой, наспех застегнутый ее замок прищемил торчащий край какой-то одежды. Резко повернул ручку и от души грохнул дверью. Металлический звон пошел по всему подъезду.
– Ну и проваливай, – напутствовала Мила негромко. Подумала и закрыла дверь еще на один замок. Потом проверила окна – слава богу, стекла этот псих не разбил.
Да, недолго же ее поохраняли!
Мила проснулась практически в тот же час, что и Глеб прошлой ночью. Собственно, она и задремала-то незадолго до этого – сегодня как никогда чувствовалось, что она в квартире совершенно одна: странные шорохи, стук тополиных веток по стеклу, рычанье водопроводных труб (и какой сволочи приспичило принимать ванну перед рассветом!). Пожалуй, пора заводить какого-нибудь домашнего любимца, раз домашняя скотина в виде мужика у нее никак не приживается…
Нет, Миле не приснился кошмар, который преследовал Глеба. Или новая идея для книги – она специально держала возле кровати блокнот с ручкой для записи снов, пока те еще не растаяли в трезвом воздухе утра.
Просто в ее недолгом сне наконец сложился паззл, кусочек которого никак не находился наяву. Встал на место и картинка получилась яркая, полная. Понятная. Мила нашарила телефон, стоявший у кровати. Ей даже в голову не пришло, что Глеб может отсутствовать или просто элементарно спать.
Он не произнес ни слова, просто прервались длинные гудки, и Мила, ничтоже сумняшеще, выпалила:
– Глеб! Ты оборотень?
Пауза была длинной – ни шороха, ни дыхания, ни обычного потрескивания или гудения телефонной линии, сложной паутиной опутавшей город.
– Да, – тихо сказал Глеб.
– Придешь днем?
Хриплый выдох – казалось, Глеб хотел засмеяться, но запер смех в горле.
– Да.
Он сидел напротив: настороженный, сжатый, как пружина. Взгляд запавших глаз – как обычно, исподлобья, – напряженный. Казалось, он боялся ее. Мысль об этом Милу позабавила: это она должна его опасаться! Но вот не боялась, наоборот, неожиданный поворот знакомства, и так начавшегося достаточно необычно, заинтриговал и взбодрил ее.
– Есть хочешь?
– Я уже.
К полнолунию его все больше тянуло к полусырому, а то и вовсе сырому мясу. Хорош бы он был, жадно поглощая при ней сочащийся кровью кусок!
Мила нетерпеливо вздохнула. Он видел, что ее переполняют
вопросы. Эти вопросы светились даже в ее поблескивающих глазах. Точно в детских комиксах. Но писательница, на удивление, придержала свой нетерпеливый язык. Сказала неожиданно:– Глеб, если ты не хочешь говорить об этом…
То что? То она лопнет от любопытства, но честно не задаст ему ни единого вопроса? Глеб не верил этому – не мытьем, так катаньем, но Мила выдавит из него все, что ее интересует…
И тут он с удивлением понял, что хочет ей рассказать. Все.
…Мила прикончила уже пятую чашку кофе. Глеб пил только воду – жадными крупными глотками: от долгого рассказа у него постоянно пересыхало горло. Он говорил, говорил и говорил. Хозяйка не перебивала его уточняющими вопросами, не ахала, не охала, зачастую даже на него не смотрела. Зато Глеб неотрывно смотрел на нее – цеплялся взглядом, как якорем, точно боялся, что его унесет мутным потоком воспоминаний.
Часть из этого он рассказывал и раньше. В ИМФ. Но тогда он выкладывал факты. Отвечал на вопросы, как на анкету. Никого из "феноменщиков" не интересовало, что чувствовал тринадцатилетний пацан, впервые обернувшись. Как тогда смотрела на него мать… Из-за этого взгляда он надолго исчезал из дома. Но все же возвращался, потому что даже у зверя должен быть свой дом. Нора. А перед полнолунием уходил в подлесок за широкой трассой (они жили тогда на самой окраине города). Мало ли бродячих собак там обитает, пугая грибников и любителей пикников на природе!
Он почти перестал общаться со сверстниками, да и те его не задирали – Глеб вспыхивал мгновенно и дрался молча и беспощадно. Клеймо психа охлаждало даже самых безбашенных во дворе. Компьютер стал его спасением и его заработком. В шестнадцать лет он предложил разменять матери квартиру. Та согласилась сразу и без вопросов. Он до сих пор живет в той первой купленной им квартире. И ни разу с тех пор не видел матери.
– Она сказала, не знает, кто мой отец – так, случайный кавалер. Поняла, что забеременела и решила родить для себя. Возраст поджимал…
Мила качнула головой.
– Не верю.
Чуть ли не первый раз за время рассказа она подала голос.
– Чему?
– Не верю, что она так легко от тебя отказалась. Что она не хотела тебя видеть. Тем более, как ты говоришь, рожала для себя… Таким мамам наоборот присущи совершенно неадекватная любовь и некритичность к поздним детям.
– За эти десять лет она ни разу даже не попыталась встретиться со мной!
Мила обводила пальцем пустую кружку и просто кивнула на ярость, прозвучавшую в его голосе: детская обида на единственного родного человека в жизни, которому он доверял, и который не захотел или не смог ничем помочь ему. В подростковом возрасте открытие, что взрослые тоже не всесильны, зачастую вызывает презрение или злобу к этим самым взрослым… Ей вдруг представилась картина, подходящая для слезодавильной мелодрамы: старенькая мать прячется, чтобы хоть украдкой увидеть своего взрослого, красивого, так и не простившего ее сына.
Да уж, профессиональная деформация налицо – в любой жизненной ситуации она пытается найти сюжетец для рассказа. Вот и теперь, слушая, Мила автоматически прикидывала, сумеет ли описать, как и что происходит в полнолуние с Глебом.
– Знаешь, все-таки я думаю, она знала – кто мой отец, – неожиданно сказал Глеб.
– Почему?
– По ее реакции. Это для меня был шок, а она… Как будто ожидала, понимаешь?
– Да. Жаль, что она не сказала. Если бы ты был… э-э-э… чистокровным оборотнем, наверное, перекидывался бы еще с самого младенчества, да и в семье бы тебя обучали и не пришлось бы осваивать все методом проб и ошибок… Ты до сих пор уходишь в леса?