Листопад
Шрифт:
У спуска к безымянной речушке горбилась старая береза. Кора на ее изогнутом стволе потрескалась и огрубела. Тонкие покрасневшие ветви едва не касались гребешков сугробов. Очевидно, летом под ней, как в шалаше, спасались от жгучих лучей солнца купальщики, отдыхали косари.
На Буравлева пахнуло детством. Здесь мальчишкой с Андрюхой Дымаревым скакал по берегу, забирался на верхушки молодых деревцов и, раскачиваясь, прыгал прямо в речку. Однажды отец, заметив их проделки, отругал:
"Дурачье, разве можно деревья гнуть? Так ведь и вершинку сломать недолго. Да и расти они теперь
"Вот с этой березы спускался Андрюха, а вот с той - я", - вспомнил Буравлев.
За речушкой начинался новый участок. Тихо, уныло шумели сосны. Тугие, прямые стволы подпирали прозрачное, похожее на стеклянный купол светло-голубое небо. Солнечные блики пестрили за крутым оврагом, красили золотинками торчащий из-под снега молодняк.
На шапку и за воротник посыпался мелкий мох, кусочки коры. Порыв ветра подхватил с земли рыжий клочок пуха и закружил его по урочищу. Буравлев приподнял голову. С ветки сосны черными бусинками глаз на него уставилась рыжеватая белка. Заломив к горбу пушистый хвост, она словно поддразнивала его: а ну-ка, достань!..
Буравлев сдвинул на затылок шапку, подмигнул ей: живи, мол, пока дышится. Все веселее в лесу будет.
Белка, пораздумав, вскочила в дупло, и на снег посыпался пух, пожелтевшие хвоинки.
И тут Буравлев стал припоминать, каких он еще встречал зверей. Дважды видел лосиные следы и несколько раз - заячьи. "Доверили козлам капусту...
– подумал он о Шевлюгине.
– И зверей не стало. Только, пожалуй, лесовод и может по-настоящему оценить и спасти от гибели обитателей чащоб. Эх, нагнали в лес "хозяев"!
Словно в доказательство, впереди засветлела вырубка. На том месте когда-то росли могучие дубы. Еще до войны, приезжая из техникума к отцу на побывку, Буравлев не раз заглядывал сюда с ружьем. Однажды его учуял матерый секач. Задрав нос, похрюкивая, он неожиданно ринулся к дубу, за которым притаился Буравлев. Пришлось поспешно взбираться на нижний сук дерева. Кабан, повизгивая, в бешенстве яростно рвал клыками землю.
В первый же год работы Маковеева деревья спилили, а кабаны подались в другие, более спокойные места. А потом пошло: на другое лето пересохло болото, обмелела речушка. От понижения уровня грунтовых вод стали гибнуть елки...
Из-за верхушек сосен выглянуло с оборванными краями мутное облако и загородило солнце. С вырубки подул острый ветерок. Зашуршали таинственно елки.
Буравлев почувствовал жалость к лесу. На душе стало тоскливо. Раньше лес казался богаче и ярче. "К старости дело, что ль...
– невольно подумал он.
– А так ли я уж стар? Полсотни лет в старину считалось - молодость. Богатые люди в этом возрасте женились на совсем юных девушках..."
Представив себя в роли жениха, он кисло усмехнулся.
В кустах послышался треск валежника. Буравлев насторожился. На прогалину, утопая по пояс в снегу, вышел незнакомый мужчина.
– Эй, приятель!
– окликнул его Буравлев.
– Не заблудился? Может, чем полезен буду?
– Да вот по следу иду - по-моему, лисы...
– Другой зверь так не ходит, - подтвердил Буравлев.
– А что же ты без ружья-то?
– Понимаешь, шофер я. Хозяин
мой Ручьев. Может, слыхали? Он там, у сторожки, с каким-то старикашкой остался.Буравлев беглым взглядом окинул сбитую фигуру шофера.
– Ручьев?
– переспросил он.
– Как же, знакомая личность. А старикашка - это, брат, сам кудесник - Прокудин. Вот об этом ты, наверное, не слыхал?.. А зря. Потому что он не артист, не циркач и не спортсмен... Говоря по правде, лесник достоин, чтобы о нем заговорили... Кудесник, а не лесник!..
У сторожки Буравлев увидел Прокудина. По-молодому он лазил по сугробам, останавливался то у ершистой изгороди елочек, то возле опушенных кухтой кедрачей... Рядом с ним вышагивал высокий, сутуловатый Ручьев, в короткой меховой куртке и валенках выше колен.
– Пройдет, мил человек, пятнадцать-двадцать лет, и мы начнем снимать урожаи кедровых орехов, - слышался глуховатый надтреснутый голос старика.
– И наши леса станут не хуже сибирских. Тут тебе и птица и звери, всего будет - хоть отбавляй.
Ручьев внимательно слушал старика.
– Лексей Митрич, - окликнул его шофер.
– Вот и сам лесничий!
– Очень хорошо, - откликнулся Ручьев.
– Как раз кстати.
Буравлев кивнул в знак приветствия и, чтобы не мешать старику рассказывать, молча остановился рядом.
– Это, мил человек, еще не все, - суетливо говорил Прокудин. Показать мне есть еще что. Вон видишь то деревце? И что ты думаешь? Монгольский орех. Посмотри, как вверх дует - не догонишь! Из семечка вырастил.
Шофер с интересом приглядывался к старику.
– Для кого ты, дед, стараешься? Все равно орехов не дождешься.
Прокудин сощурился и как-то неловко улыбнулся.
– Мил человек, известно для кого - все для тех же, для людей.
– И поспешно пригласил: - Что мы тут стоим, зайдем ко мне! Там и картошка как раз поспела.
2
В доме хозяйничал Васек. Подбросив в печку березовых поленьев, он принялся подметать пол. За ним по-утиному ковыляла галка. Заслышав в сенях топот ног и громкие голоса, она шмыгнула под кровать и забилась в самый дальний угол. На стенах в клетках испуганно запрыгали птицы.
– А ну, хозяин, собирай на стол!
– нарочито строго приказал Прокудин.
Васек достал из настенного шкафчика тарелки, хлеб, слазил в подполье за солеными грибами и принес из сеней кусок сала.
– А теперь, Васек, иди гуляй...
Васек ушел.
Разговорились о лесе. Прокудин распетушился:
– Один защищает нашу природу. Другой, наоборот, по всем правилам грабит ее. И ничего, мил человек, не поделаешь. Вроде вся правда на его стороне.
Буравлев понял, на что намекал старик, скрыто улыбнулся.
– Как это мыслить?
– недоуменно переспросил Ручьев.
– Очень просто.
– Старик даже побагровел.
– Спустили добавочный план заготовок древесины. А у нас уже и ушки на макушке. Есть, капитан! Будет выполнено. Ну и давай крошить все подряд. Что там дальше будет? Это не касаемо. Он сел в машину и - айда, только пыль столбом. Узнаешь после, активиста-то, оказывается, в должности повысили. И его здесь нет, и леса нет...