Листопад
Шрифт:
Жезлов не понимал упорства Буравлева. Кругом тысячи гектаров леса, а он ломал себе шею из-за какого-то небольшого бора.
Эту неопытность райкомовского работника Маковеев подметил сразу. Отвлекая Жезлова от главного, он сумел представить Буравлева в нужном ему свете. Даже упомянул о якобы бесплатной передаче по знакомству сосновскому колхозу перегноя из Черного озера, хвороста, а там, кто его знает, может быть, и строительный лес сплавлял.
Отложив логарифмическую линейку, Маковеев произнес такую цифру нанесенного убытка, что Жезлов не мог удержаться от восклицания:
– Неужели?!
–
– покачал головой Маковеев.
Виновность приокского лесничего была определена точно в цифрах. И Маковеев не сомневался, что вина будет не его, а Буравлева, и тот понесет наказание.
Наблюдая за работой Жезлова, как тот сосредоточенно записывает себе в блокнот его расчеты и как тот, внимательно просматривая подписанные Буравлевым наряды и акты на отпуск древесины, хмурился, покусывая нижнюю губу, Маковеев думал о том, что он не хотел бы этой самой каши...
– Тут, конечно, надо учесть, - осторожно заметил он, - Буравлев работает недавно, кое в чем еще не успел разобраться.
– И как бы между прочим добавил: - Фронтовик, награжден орденами...
Маковеев знал, что сейчас Жезлов скажет ему о том, что прежние заслуги не снимают с человека ответственности перед государством, и действительно Жезлов сказал ему, что ордена - орденами, а дело - делом...
Просмотрев документы, Жезлов вяло захлопнул блокнот, будто устал от этой работы.
– Если будут какие дополнительные факты - сообщите, - сказал он.
– Когда же бюро?
– спросил Маковеев.
– Я же говорил - в пятницу, - пожал плечами Жезлов.
– А там видно будет.
– Он поправил галстук, сунул в карман блокнот.
– Как, вы уже уходите?
– спохватился Маковеев.
– Но у меня еще не все.
Жезлов смерил его холодным взглядом.
– Я вас слушаю. Говорите.
Маковеев поежился и, чтобы его не слышали за дверью, пододвинулся к Жезлову поближе.
И так они мерили друг друга пытливым взглядом.
– Да неужто?
– удивился Жезлов.
– Говорите, связь с учительницей. Пьяный, да ну? Бросил жену, язви его... Мы-то, лопухи, проектом его занялись. А он - гусь лапчатый...
ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ
1
Тропинка вихляла по склону оврага. На подъеме она прямилась и жгутом вилась к сторожке. Ведра казались тяжелыми. Покачиваясь на коромысле в такт шагов, тянули назад. Прокудин приостановился, бросая короткие взгляды на подъем. Совсем недавно он одним духом брал эту крутизну. А сейчас шел медленно, нацеливаясь ногами в утрамбованную снежную тропу.
За спиной по-комариному позванивал родник. Он стал тонким и светлым. На неглубоком дне просматривался каждый камешек. А лет десять - пятнадцать назад он был еще широким, шумным, стремительным. Таким теперь его можно видеть только в половодье.
Нитка ручья высыхала, глохла, так постепенно утекают силы. Время сушит реки и землю. Старость горбатит и морщит человека.
На крыльце Прокудин опустил ведра, присел на лавку, Гулко колотилось сердце. Он прислушался к доносящемуся из сарая шороху рубанков и стуку молотков. Ранний весенний ветерок потянул острым запахом сосновых стружек. Старик вдохнул полной грудью воздух. Глаза сразу ожили, на щеках разгладились морщинки. Этот
запах всегда напоминал ему о весенних борах, о новой бревенчатой избе.Вбирая в себя смолистый запах, Прокудин не заметил, как из сеней прокрался Васек и, подхватив ведра, снес в избу. Втянув в плечи голову, старик щурился. Ему не терпелось подняться и пройти к сараю. Но подняться не было сил. Усталость приковала к лавке.
– Поди сюда, - махнул он рукой Ваську.
– Дело есть.
Вместе с Васей к старику из сарая подошел высокий конопатый паренек. Прокудин посмотрел на него и заулыбался. Он показался ему чудаковатым. Лицо длинное, волосы рыжие, выбивались из-под кепки, а в глазах горели задорные огоньки.
– Кто таков?
– не спуская с него любопытного взгляда, спросил старик.
– Митя Зырянов, - живо отозвался паренек.
– В железнодорожной будке живу. Может, слыхали? Мой папа путевой обходчик.
Прокудин нахмурился, отвел сразу же потяжелевший взгляд.
– Слыхал, как же!..
– в голосе его послышались недовольные нотки.
– С отцом твоим приходилось не раз встречаться... Что же раньше не приходил?
Митя опустил голову, промолчал. На его щеках ярче вспыхнули конопушки.
"Стеснительный, - заметил старик.
– Не в батю пошел". А вслух протянул:
– По-о-нятно!
– и тут же обернулся к Васе, спросил: - Как ты их сумел?
На днях Вася Пухов попросил у него тулуп и ушел на ночь к стогу проследить за жировкой зайцев. А утром, к удивлению, в рыбачьей сети принес двух беляков.
– Не сразу взял, - обрадованно отозвался паренек.
– Подследил за ними еще раньше. В стогу кормежку устроили. Днем решил постелить на это место сеть. Думал, не придут. Нет, не испугались, пришли. Голод не тетка. Тогда я протянул веревочку на стог, а сам закутался в тулуп и жду. К утру уже дремать стал... Хруп-хруп-хруп... Прямо подо мной, на сетке, беляки. Дернул посильнее веревочку, сетка затянулась, а сам кубарем на них.
– Молодчина!
– похвалил старик.
– Голова, видать, работает. А ребята довольны?
– Еще бы!..
– заливаясь от счастья краской, подтвердил подошедший от сарая Коля Дымарев.
– Вон какую клетку отгрохали. Хоть сам в нее лезь.
Трое друзей стояли перед Прокудиным счастливые.
Глаза старика молодо заблестели.
Как всегда, по налаженному порядку, он добросовестно и в срок отпускал древесину, следил за разработкой делянок, ежедневно обходил участки, но ко всему, чем он занимался многие годы, прибавилась добрая дружба с ребятами. И он сейчас понял, что жизнь без этой привязанности была бы неполной.
– Потолковать надо с вами, ребята, - сказал Прокудин.
– Только погодите, воду снесу.
Не поднимаясь с лавки, он повел руками, чтобы подцепить ведра, но, не увидев их, остановился, да так, горбясь, и застыл. В глазах его была нежность. Он нарочито сурово проворчал:
– Все над стариком трунишь, мошенник! Вот и ты, Вася, когда-нибудь таким будешь...
Скуластое лицо паренька осветилось стыдливой улыбкой.
– Вижу, устал. Вот и помог.
– Белесые брови его насупились, в словах твердость.
– Сколько говорил - не ходи к роднику. Есть же кому принести...