Лиловый (I)
Шрифт:
– - Нет...
Наконец холод стал куда более осязаемым, и Острон сумел открыть глаза. Он резко сел на месте и набрал воздуха в легкие; сон.
Это всего лишь сон, убеждал он себя.
Но если Ангур действительно пал... Нет, не может этого быть. Когда они покидали город, -- а ведь это было едва ли месяц назад!
– - все там было таким... надежным.
И Муджалед смотрел прямо и говорил, что не видит никаких снов.
Это был всего лишь сон. Очередная ложь темного бога. Наверняка он опасается их: ведь они уже забрались в его владения и идут все дальше, и ничто не останавливает их.
...Но они теряют людей. Люди умирают, чтобы он, Острон, шел дальше с неведомо какой целью... что, если там,
На какое-то мгновение им овладело такое отчаяние, что Острону расхотелось даже дышать. Он вдруг отчетливо осознал, что, скорее всего, умрет. Ведь даже великий Эль Масуди не выжил. Хотя бы он одержал победу...
Эта мысль неожиданно помогла ему одолеть приступ отчаяния; Острон вновь вдохнул полной грудью. "Пусть я умру, -- подумал он.
– - Пусть все мы погибнем. Даже... даже Сафир. Если мы перед смертью сумеем одолеть темного бога... все равно кто-нибудь выживет. И потом наступит мир..."
Под утро (если это можно было так назвать) с севера прилетела большая некрасивая птица; люди в лагере сначала переполошились, потому что это был пустынный стервятник с лысой шеей, крупной головой и кривым клювом, но Сунгай все же поднял руку, чтоб они молчали: птица опустилась на камень перед джейфаром. Какое-то время они разговаривали.
– - Что он говорит?
– - встревожился Острон, которому в голову сразу пришла ужасная мысль: эта птица прилетела, чтоб подтвердить его кошмар.
– - ...Что одержимые осаждают Ангур, -- не сразу сказал Сунгай, поднял голову. Его лицо показалось Острону в тот момент твердым, будто маска; под глазами Сунгая были мешки, и темная борода уже совсем закрыла его подбородок, подчеркивая, насколько джейфар бледен.
– - И что город?..
– - с нетерпением спросил Элизбар.
– - Стоит.
У окруживших Сунгая людей вырвался единый вздох облегчения.
Все-таки темный бог солгал! В душе у Острона вспыхнула яркая надежда. И Муджалед жив, он не поддался сумасшествию, и город стоит...
Сунгай между тем медленно опустился обратно на свой бурнус и какое-то время сидел, глядя на черную воду озера.
Фарсанг двадцать седьмой
Холодные камни, узкие и высокие, стояли вокруг них, похожие на человеческие фигуры. Время от времени кто-нибудь все же вздрагивал, когда им мерещилось, будто один из камней пошевелился. Но Исан, шедший впереди всех, молчал, и это значило, что одержимых поблизости нет.
Только камни, песок и вечная ночь.
– - Отчего эти камни так стоят тут?
– - спросил Леарза у Исана сразу же, как только путники дошли до этого странного места.
– - Тут когда-то жили люди?
– - Не знаю, -- отозвался белоглазый.
– - Меня это никогда не интересовало. В Хафире много странных вещей.
– - Когда мы одержим победу, я вернусь сюда и буду их изучать, как господин Анвар, -- признался китаб. Исан только фыркнул и ничего не ответил ему тогда.
Любопытства Леарзы остальные не разделяли; всем им хотелось поскорее выбраться отсюда. Каменный лес, как сообщил Исан, тянулся вдоль всего восточного края Мазрим Хадда, но к самой пропасти вплотную приближаться он не собирался, вел своих спутников в обход. В некоторых камнях встречались и отверстия, но хотя Острон однажды решился заглянуть туда, ничего там не увидел, кроме соседних камней.
Холод в последние дни стал совершенно нестерпимым. Изо рта при дыхании шел пар; когда они останавливались отдохнуть, -- ночлегом это уже назвать было, скорее всего, нельзя, -- Острон разжигал огромный костер, и они жались вокруг огня. Все теперь боялись спать; сам Острон, даже
если не была его очередь нести караул, подолгу сидел с открытыми глазами возле Сафир, и на его лице было легкое беспокойство. О чем он думает, никто не знал, но все догадывались.Еще двое стражей покончили с собой за прошедшее время. Лицо Алии большей частью напоминало лицо холодной куклы; глаза ее совсем выцвели и стали такого же цвета, как и песок Хафиры, но женщина продолжала идти вместе со всеми, только вперед, ведомая своими представлениями о чести и достоинстве.
Они устроились на очередной отдых посреди вечной ночи, между камнями, в том месте расположенными особенно близко друг к другу, и Острон будто наперекор разжег пламя точно вокруг одного из них; камень раскалился и стал тоже испускать тепло. Леарза сидел неподалеку от костра лицом к темноте и рассеянно думал, что серый песок напоминает ему снег. Быть может, если так будет и дальше, на самом деле пойдет снег и сделает Хафиру белой?
Все было тихо. Хафира не издавала ни звука; путники устроились у огня и уныло жевали черствые хлебные лепешки: еду приходилось беречь, ее оставалось совсем немного, а никакой жизни за все время пути по Хафире они не встретили. Ладно еще, воды с Искандером у них всегда будет в достатке. Хотя и она в последнее время стала странноватой на вкус.
Алия сидела, привалившись спиной к одному из камней, и смотрела на пляшущие язычки пламени. Ее пальцы теребили кончик черной косы, но сама она этого не замечала; ее голова была занята угрюмыми мыслями.
Всю жизнь она стремилась к однажды и навеки определенному ею самой идеалу, мечтала быть строгой воительницей, как однажды в глубоком детстве виденная ею Одаренная Гайят, и на протяжении тридцати лет Алия делала все для этого. Она училась владеть копьем и мечом, избегала компаний, кажущихся ей недостойными, а о ее чести понемногу начали подшучивать люди вокруг: "неуживчивая", говорили о ней. Когда настали темные времена, и люди заговорили о безумцах, поклоняющихся темному богу, Алия сразу поняла, в какую сторону ведет ее путь. Встретив Одаренных, она лишь еще больше убедилась в этом. Пусть сама она не была награждена Даром Гайят, все же она посодействует Одаренным в их тяжелой задаче, сколько сможет. Как бы ни было тяжело, предстоящие тяготы и опасности пути только раззадоривали ее.
До недавних пор.
"Такова моя судьба, -- думала Алия, глядя в костер.
– - Я сама выбрала этот путь... я должна была отречься от всего остального. Я не имею права даже вспоминать о нем... он тоже выбрал свою дорогу".
Только что бы она ни думала, все равно на сердце было тягостно, и Алии казалось, что она сама горит в этом пламени.
Ханса тем временем испытывал почти что физические неудобства. Собственно говоря, чем дольше они шли, тем беспокойнее становилась его пленница; поначалу тихо, потом все решительнее она начала жаловаться и упрашивала его, чтоб он развязал ей руки хоть на какое-то время, и теперь она тоже прислонилась к нему, протягивая свои связанные запястья, и еле слышным шепотком умоляла:
– - Пожалуйста... совсем ненадолго, видишь, у меня уже кровавые следы... я просто не могу...
Подумав, Ханса оглянулся: большей частью люди лежали, завернувшись в бурнусы, и пытались спать. На карауле сидел Острон, чье осунувшееся лицо в свете пламени казалось темно-оранжевым.
– - Ладно, -- пробормотал он.
– - Только чтоб никто не видел, а то меня еще отругают, что я слишком много воли тебе даю.
Спрятаться от остальных не представляло особой сложности: они просто перебрались за один из камней, где Ханса действительно развязал веревку на руках Фатимы, и девушка сначала принялась растирать запястья; Ханса успокаивал себя: пусть она Одаренная темного бога, ее Дар не позволит ей в мгновение ока испариться или еще чего.