Леона. Книга 2
Шрифт:
Витана кивнула.
— Еще на рассвете ушел.
— Словцен, — обратился наемник к парню. — Удружи, отведи моего коня на отдых.
Тот безрадостно, но как ни странно, все же взял под уздцы гнедого мерина наемника, кивнул.
— Удружу.
Кирьян кивнул ему благодарно.
— Ну, свидимся еще. Вечерять с вами буду, — сказал он ребятам. Затем надел куртку, с лукавой улыбкой глядя на Леону, и мягким, бархатистым голосом добавил: — еще хранит твое тепло.
Леона смутилась. Наемник весело подмигнул ей и пошел в сторону леса.
Витана покачала головой.
— Вот ведь, совсем не
— О том можешь не тревожиться, — усмехнулась Леона, вновь усаживаясь на крыльцо. — Пустое.
Витана глянула на нее как-то неясно.
— Да, и верно бестолковая тревога, — задумчиво пробормотала она. — Пойду я обратно, дел еще невпроворот.
Витана ушла. Леона поежилась — без куртки сделалось зябко, моросящий дождик противно щекотал шею, но подниматься в избу за одежей не хотелось.
Она бросила взгляд на Кирьянова мерина и усмехнулась, вспомнив знакомство с его хозяином. И верно: чудно Многоликий плетет свои нити.
Конь наклонился к Словцену и фыркнул.
— Как звать-то даже не сказал, — вздохнул парень, погладив животину.
— Вихрем его зовут, — сказала Леона, подойдя к коню. — Здравствуй, — улыбнулась она, потрепав его по черной гриве. — Давно не виделись.
Конь согласно кивнул и стукнул копытом.
— Ну, пойдем Вихрь, — сказал Словцен, собирая в кулак вожжи. — Накормлю тебя.
— Я с тобой, — сказала Леона.
— Куртку надела бы, — попросил Словцен, осмотрев девушку.
— Неохота идти за ней, — протянула Леона, хотя кожан бы сейчас и верно пригодился: рубаха уже начинала намокать. Девушка кинула на окна второго этажа унылый взгляд.
Словцен изумленно поднял брови.
— Я думал, ты и не знаешь такого слов. Ужель тебе знакома лень?
— Встречались пару раз, — усмехнулась девушка, поднимаясь на крыльцо. — Обожди, я мигом вернусь.
***
Вихрь спокойно стоял в деннике и послушно держал ногу, позволяя вычистить себе копыта от набившейся внутрь сырой земли.
— Ну и грязюка, — бухтел Словцен.
Леона стояла рядом и медленно расчесывала спутанную гриву коня. Жесткие волоски рассыпались под ее пальцами, роняли наземь застрявшие в них былинки. Она смотрела на черное полотно гривы, и вспоминала обгоревшие стены Яровищенского святилища.
— Дорогу, видно, распутица взяла, — проговорила она, не вылезая из собственных раздумий.
— Да чтож он коня в самое месиво чтоль вел… Верно от того меня и упросил его обиходить… — буркнул парень.
Девушка не ответила.
— Помнишь, в Яровищах святилище горело? — тихо спросила она, глянув на друга.
— Угу, — согласно промычал Словцен, опуская последнее вычищенное копыто Вихря.
— Знаешь, мне кажется, будто на нем было написано то же самое, что мы тогда по весне видели в мастеровом конце… Не удивлюсь, если на святилище в Белом Граде мы тоже отыщем это послание…
Словцен нахмурился, повернулся к подруге, отряхивая руки.
— Где ты их там увидала?
— Да из-под сажи виднелись, в стороне от входа. Там оставались лишь обрывки, но думаю это были те же слова, что мы уже видели. А главное, — девушка хмуро посмотрела
на парня, — суть у них та же, что говорил вчерашний проповедник. Ты слышал имя божества, которое он назвал?— Как не расслышать, — невесело сказал Словцен. — Мне оно хорошо в память въелось, когда Гостомысл о нем сказывал.
Леона кивнула.
— Я думаю, кто-то пытается возродить эту веру… — тяжело проговорила она. — Наверняка это они поджигают святилища…
— Люди ропщут, что святилища сами загораются, — напомнил Словцен. — Говорят — Божья кара.
— Не своими головами они к этому пришли, — мрачно возразила девушка. — Верно подсказал кто.
Словцен понимающе сощурился.
— Кто-то лысый и безбородый… — задумчиво проговорил он, вспомнив проповедника и слова Аксиньи.
Леона согласно покачала головой и, мрачно вздохнув, опустила глаза, поглядела невесело на щетку в своих руках.
— Надвигается смута…
— И от чего только она пришлась на наше время… — тоскливо произнес Словцен.
— Может, от того, что именно нам под силу с ней справиться, — задумчиво сказала Леона.
И только лишь докончив говорить, вдруг наконец поняла, что хотел донести до нее Гостомысл. И чего она не смогла уразуметь. Вот он — ответ на его вопрос! Что может она? Бороться. Не ждать чужой помощи. Взять на себя это бремя. Разве не для того Боги наградили ее силой?
***
Кирьян шел по знакомой тропе и все ему здесь было привычным, родным. Каждый кустик, казалось, кивал приветственно, будто радуясь встрече после долгой разлуки. Каждое деревце клонилось к нему, взмахивало ветвями, будто протягивая для рукопожатия. И даже моросящий дождик здесь отчего-то был особенный. Теплый, ласковый.
Приятно возвращаться домой.
Больше десяти лет он провел в этом поместье. И пусть не отчий дом это был, и не родной очаг грел его по ночам, а все ж здесь, в общине, они с сестрой нашли приют и заботу. Здесь обрели семью. Выросли. Что же это тогда, если не дом? Потому и поет душа, при виде знакомых мест. Пусть и тоскливо.
Гостомысла наемник встретил совсем скоро. Казалось старец знал о его прибытии и сам шел ему навстречу. Он показался на тропе, остановился, увидев наемника, и лицо его тронула светлая улыбка.
— Не обманул меня ворон, — проскрежетал его хрипловатый голос. — Взаправду дорогой гость к нам пожаловал.
Скрывая волнение, наемник прошел немного вперед, поклонился низко, касаясь земли.
— Здравствуй, отче, — поприветствовал он. — Мир дому твоему.
Внутри безостановочно колотил крохотный молоток — боязно ему было, словно и не было последних восьми лет. Словно был он не зрелым мужем, успевшим пройти огонь и воду, а совсем еще зеленым юнцом, под опекой Гостомысла.
— Этой и твой дом, Кирьян. И всегда им будет, — мягко проговорил старец. Он улыбнулся. — Ну, здравствуй, птенец. Я гляжу, совсем окрепли твои крылья.
Кирьян улыбнулся.
— Окрепли, отче.
— Давно ты нас не навещал, — совсем по-старчески посетовал Гостомысл, но в глазах мелькнуло лукавство.
— Смелости не достало. Боялся не примешь, — признался наемник. — Погонишь.
Старец усмехнулся, покачал головой.
— Что мне на дитя неразумное обиду держать. Холодная голова на горячую не ропщет.