Лёд и Серебро
Шрифт:
Он делает шаг вперед, и тусклый свет освещает его полностью. Она смотрит на вздутые вены на левом предплечье, там, где…
– У Джеймса есть шрам.
– Что, Русалочка?
Она вздрагивает, подавляя подступившую к горлу тошноту. "Русалочка", звучит в ее голове любящим голосом Джеймса. Она сглатывает.
Ей девять. Она забралась на дерево, но понятия не имеет, как слезать обратно. Он стоит внизу, говорит ей что-то веселым успокаивающим голосом, но она знает, что на самом деле ему намного страшней, чем ей. Когда он ловит ее,
– Ты в порядке, Русалочка?
– А ты?
Смеясь, он отбрасывает непослушную прядь с лица. Из-под рукава его оранжевой футболки быстро бежит тонкая красная струйка.
– Отлично. Заживет.
– Шрам. На предплечье. Он есть у Джеймса, у тебя его нет, – Хэвен с горечью ловит себя на мысли, что до сих пор говорит о брате в настоящем времени.
– Извини, Хэвен, некоторые подробности даже мне неизвестны.
– А откуда известно все остальное?
– Из твоего сознания, разумеется.
– Кто ты?
Улыбка становится шире, и на этот раз его глаза оживают. Он явно ждал этого вопроса. Он явно долго раздумывал над тем, что ответить.
– К сожалению, я не собираюсь раскрывать тебе все карты, Хэвен. К сожалению, для тебя, разумеется. Могу лишь сказать, что в каком-то смысле я – часть тебя. А ты часть меня.
– Ты в моем воображении?
– О нет, все не настолько просто. Я очень даже реален. Ты ведь прикасалась ко мне там, в лесу? И дома, когда проснулась от очередного кошмара. Я помог тебе тогда, помнишь?
Мама. Это была не она. Теперь она точно это знает.
– Ты… мертв?
– Смотря какое из значений смерти является для тебя истиной.
Ее передергивает. Свет в глаза. Оглушающий звук столкновения. Горячая кровь между ее пальцами. И как потухающая спичка угасающий свет в глазах ее брата. Смерть для нее имеет только одно значение.
Со второго этажа доносится голос Камиллы, она понимает, подруга зовет ее, она сейчас окажется здесь и…
В отчаянье она смотрит на него. Она должна что-то придумать…
– Камилла. Хочешь защитить ее, верно? – произносит он, будто читая ее мысли. А, может, так оно и есть. – Но тебе не о чем беспокоиться, сегодня я пришел не к ней.
Хэвен не успевает опомниться, как оказывается на спине. Ее тело прижато к полу, а лже-Джеймс нависает над ней. Она открывает рот, но своего крика не слышит. С ужасом она понимает, что участок за участком ее тело парализует, мускулы по очереди превращаются в камень. Совсем как много лет назад в лесу перед тем, как ее поглотила та жуткая туча… Нет, нет, она не позволит! Она сможет… Сможет бороться… Будто в опровержение ее мыслей тьма вокруг нее сгущается.
Тьма поглощает ее. Нет… Она внутри нее, в самом ее сердце… Бабушка…
Ее тонкий детский голосок из далекого воспоминания смешивается с ее тихим стоном из настоящего, а пол под ней проваливается, обнажая темные неподвижные воды. И перед тем, как погрузиться в них, Хэвен видит бездонные черные дыры на том месте, где только что у существа,
претворяющегося Джеймсом, были глаза.– Хэв?
Первые попытки тщетны, но с какого-то раза, Хэвен не уверена с четвертого или пятого, у нее все же получается открыть глаза. Комната растекается подобно свежему рисунку красками, на который нечаянно пролили стаканчик воды. Ее блуждающий взгляд все же выцепляет из общего расплывчатого изображения нужный объект, и Хэвен видит обеспокоенное лицо Камиллы.
– Ты в порядке?
Хэвен приподнимается. Кожа на диване неприятно скрипит от ее движений. Она садится и пытается принять максимально не раздражающее болевые рецепторы положение. Голова раскалывается, и все суставы в теле ноют.
– Как твоя мама?
– Нормально, она все еще спит.
В гостиной повисает молчание; Хэвен задумывается, чувствует ли она обиду на Камиллу за то, что та бросила ее одну внизу, но вскоре понимает, что раскаленный гвоздь в ее голове заглушает любые другие чувства.
Но, словно прочитав ее мысли, Камилла спешит оправдаться:
– Прости, что оставила тебя тут совсем одну. Мама закричала, и я подумала, что с ней что-то случилось. А вдруг с ней бы и вправду что-то случилось?!
Гвоздь забивается глубже, проворачивается у основания черепа, и Хэвен морщится от боли. Криков Ванессы она не слышала, в этом она уверена наверняка.
– Тебе, вероятно, показалось. Воображение разыгралось.
– Так и есть. Она спала в кровати, как младенец. Я почти сразу поняла, что, если кто-то и кричал, так точно не она. А когда я спустилась вниз, ты лежала на полу и кричала.
– Эм… Кричала?
– Да. У тебя глаза были зажмурены, и все тело странно скрючено, будто каждый мускул был напряжен. Я испугалась, что у тебя случился приступ. А потом вспомнила, что у тебя нет эпилепсии, – Камилла устало вздыхает и трет большим и указательным пальцами переносицу. – В какой-то момент ты успокоилась и отключилась. Я еле перетащила тебя на этот чертов диван. Ты знала, что человек без сознания тяжелее, чем в сознании?
Хэвен открыла было рот, чтобы возразить, что так обычно говорят о мертвых, но потом передумала и спросила:
– То есть, я лежала на полу одна и ничего… никого около меня не было?
– Нет.
В голосе Камиллы сквозит неуверенность. Хэвен придвигается ближе.
– Помнишь, я говорила тебе, что верю в твои слова?
– Да.
– Я и вправду верила тебе, Ками. Но верило мое сердце, а разум отчаянно отказывался принимать твой рассказ за правду. Но теперь и он поверил.
Камилла заметно напрягается. Она закусывает нижнюю губу, и Хэвен пробирает дрожь, подруга делала так в детстве, когда ей было страшно.
– И что же изменилось?
Действительно, что? Она видела другого Джеймса и тогда, в лесу. Но в тот раз она не чувствовала себя так, как сейчас. Будто она спустилась в ад, а потом поднялась обратно.
– Я видела то, что ты видела. Чтобы это ни было. Но оно в точности такое, каким ты мне его описала. На мгновение оно показало мне свою истинную сущность. И это дало нам преимущество.
Камилла горько улыбнулась.
– Правда? И какое же?
– Мы теперь обе знаем, что он существует.