Чтение онлайн

За воротами загремело, после чего они неуверенно приотворились. Наружу протиснулись две фигурки - маленькие, Аннехаре едва по грудь. Мальчики? Девочки? Да разве поймешь... У Орвье сердце защемило, когда они бросились бежать сломя голову, не разбирая дороги, спотыкаясь и падая и снова вскакивая... Орвье не мог бы сказать, что за сила выметнула его, надежно укрытого за деревьями, на голое освещенное пространство, почему он бежит навстречу и падает на колени прямо в снег, чтобы две заплаканные мордашки могли уткнуться в его плечи, он не видел, как вздрогнул у него за спиной Эвелль и как усмехнулся стоящий возле ворот Аннехара... он и вообще ничего не видел до той минуты, когда к нему подошла женщина с исхудалым лицом, так и не утратившим еще закаменелости страха, а потом и сам лесник - обросший неровной

темной бородой здоровяк с сумрачными виноватыми глазами.

–  Все хорошо, - выдохнул Орвье, подымаясь с колен.
– Все уже хорошо.

А у ворот уже росла на снегу, блестя металлом, куча оружия, и стояли в сторонке под надежной охраной связанные наемники.

–  Ну и мишень из тебя, парень!
– восхитился Патря, когда Орвье, пошатываясь, вернулся под деревья.
– По тебе и слепой дырявым решетом не промахнется.

Орвье опустил глаза. Вечно он все делает не так. Но разве он мог иначе?

–  К воротам впятером, да при оружии - одно дело, - заключил Патря, - а вот так... я бы ни в жизнь не отважился. Нипочем.

И как это понимать прикажете? Обругал Одноглазый Патря аффральского принца или, наоборот, похвалил на свой замысловатый лад? И ведь не спросишь... да нет, какое там - похвалил! Пора бы Орвье и понять наконец, что из него воин, как из драных шелковых подштанников - парус. Обуза, обуза...

Заскрипел снег, уминаясь под решительными шагами. Орвье поднял взгляд.

–  Ну что, жеребенок - нагляделся на сражение?
– прищурясь, спросил его Аннехара.

–  На всю оставшуюся жизнь, - коротко ответил Орвье.

–  То ли еще будет, - посулил великий аргин.
– Ты вот в степь приезжай, и не такого насмотришься. И как мы с седла из лука стреляем, и как аркан бросаем... и как мысли читаем.

–  Не может такого быть!
– не поверил Орвье.

–  Не может?
– Аннехара прищурился еще сильней, отчего его глаза почти скрылись из виду.
– Хочешь, твои прочту - прямо сейчас?

Ошеломленный Орвье ничего не сказал, не кивнул даже - но степняк, истолковав его молчание как согласие, заговорил, не дожидаясь просьбы.

–  Ты думаешь о том, что ты обуза, - с беспощадным спокойствием произнес Аннехара.

У Орвье сердце захолодело и бухнулось куда-то в желудок.

–  А еще ты думаешь о том, что отрубком махать, как Эвелль, не умеешь, ехидно продолжил Аннехара.
– Да и мечом не так, чтобы очень. И аркан бросать, как я, не умеешь. И драться, как пират, не умеешь. И мыслить, как Лерметт. А уж план битвы составить...

Верно, все верно! Откуда... откуда он узнал - неужели и вправду взял да и вычитал прямо из головы? Но тогда бы Аннехаре заранее узнать про наемников труда не составило... нет, быть того не может... но тогда - как?

–  Одним словом, толку от тебя никакого, - язвительно заключил Аннехара.
– И все это правда, Дарео - за одним только вычетом: все это сущая ерунда.

–  Что... что такое - Дарео?
– еле двигая непослушными губами, спросил Орвье.

–  А это предание наше такое, степное, - уклончиво ответил Аннехара.

–  Что за предание?
– прежним безжизненным тоном спросил Орвье. Он был раздавлен, смят, уничтожен. Хвала всем богам, что есть о чем спросить - ведь все лучше, чем стоять молча и слушать, как великий аргин вытаскивает у тебя из головы те самые отравные мысли, в которых и себе-то самому признаваться неохота.

–  А предание такое, - неспешно молвил Аннехара.
– Будто живет в безводной пустыне на краю света невиданный-неслыханный зверь по имени Дарео, приносящий удачу. Никто там не живет, потому что нет там ни еды, ни питья, а он живет. Он самый сильный. Непобедимый.

–  Дракон?
– мимо воли заинтересовался Орвье.

–  Какой дракон!
– возмутился Аннехара.
– Разве дракон неслыханный? К тому же дракон злой, а Дарео добрый. Дракона убить можно, а зверь Дарео непобедим. И потом, драконы едят много. Дракон бы высох мигом от такой жизни. Одна бы чешуя и осталась. А зверь Дарео - нет.

–  А что же он тогда ест, если ничего нету?
– еще больше заинтересовался Орвье.

–  Зверь Дарео ест самого себя, - сообщил Аннехара, глядя на Орвье в упор.
– Только самого себя. И от этой еды становится сильным-сильным.

Орвье

ахнул еле слышно и покраснел - мучительно, отчаянно, как никогда в жизни. Глаза Аннехары откровенно смеялись.

–  Я принес тебе подарок, зверь Дарео, - сказал он.
– На память.

В руках его блестели бронзой накладок пояс и ножны с ножом.

–  Обычай такой, - очень серьезно произнес аргин.
– Пояс и нож первого врага, которого ты победил.

Орвье бессильно глядел на пояс и нож, не зная, что сказать.

–  Я ведь только связал того часового, - негромко молвил Аннехара.
– А снял его ты. Именно ты - и не смотри на меня так. Без оружия снял, мне только принять парня у тебя осталось.

Орвье осторожно протянул руку к поясу с ножом, коснулся недоверчиво и замер, будто завороженный.

–  Ты не воин, Дарео, - все так же серьезно произнес Аннехара.
– Пока не воин. Может, и не будешь никогда. Но ты разведчик. И часового ты снял не как воин, а как разведчик.

–  Правда?
– хрипло спросил Орвье, и рука его сжалась вокруг пояса.

–  А кто меня сюда привел?
– с иронией поинтересовался степняк.
– Кто понял, что ему лгут? Кто распознал лесть и не купился на нее, а заглянул за ее изнанку? Ты прирожденный разведчик, Дарео. Не худший дар на войне... и не худший дар для короля. Тебе нечего стыдиться.

Орвье улыбнулся - новой, самому себе незнакомой улыбкой.

–  Так ты ведь сам говорил, - ответил он, - что зверь Дарео ест самого себя и от этого становится сильным. Очень сильным.

–  Смотри, лишнего не откуси, - посоветовал Аннехара.
– Не то в тебе такая сила заведется, что земля тебя не снесет.

Орвье только улыбнулся вновь. Он не расправлял плеч, не выпрямлялся во всю стать - но Аннехара видел ясно, как внутри него что-то выпрямилось. Выпрямилось, чтобы не согнуться уже никогда.

Глава 13

Второе зрение

Сон был неправильным. Будь Эннеари человеком, он сказал бы иначе болезненным. Сон не повиновался ему ни в малейшей малости, подобно тому, как более не повинуется сгорающее в лихорадке тело. Творить Приятие Снов эльф начинает, по сути, раньше, чем ходить и говорить - и утратить способность сливаться со своим сном так же немыслимо, как без всякой причины вдруг утратить зрение или слух. Но именно это немыслимое с ним и случилось. Эннеари был не волен уйти - не волен был и остаться. Он и вообще был не волен ни над своим сном, ни над самим собой. О нет, дело не в юношеском желании посвоевольничать - Арьен давно уже знал, что во сне частенько следует вовсе не сражаться даже с тем, что пугает или грозит гибелью, а отдаться, словно тело отдается любви, полностью, без изъятия, и лишь тогда ты поймешь... сражаться, впрочем, тоже приходится нередко. Но с чем биться прикажете там, где ничего нет, даже пустоты? Если небо - вовсе не небо, и луг под тобой - не луг, и солнце - не солнце, а что-то другое... тем более ненастоящее. Мороки? Оболочки? Отсюда надо уходить, и немедленно. Подобные места высасывают разум - а иначе им не обрести даже подобия подлинности... попробуй, уйди, Арьен - ты ведь умеешь находить пути, тебе ведь удалось отыскать дорогу в доме Лоайре, тебе даже его самого там найти удалось, верно? А здесь не удавалось. Эннеари отодвигал пласты луга, раздвигал небо, дергал и тянул, пытаясь сложить мерзкую головоломку правильно и найти за ней вожделенный выход - лишь затем, чтобы вновь и вновь оказаться на лугу, который не луг, в лесу, который не лес, на берегу моря, который никогда не был берегом, да и о море лучше не говорить. Из этого сна словно выкачали все, кроме подобия - и бездушное это подобие заставляло Эннеари передергиваться от омерзения всякий раз, когда очередная оболочка касалась его обнаженного тела. Он попытался хотя бы оказаться одетым... к его дикому удивлению, ничего не получилось - а ведь он всегда мог во сне сделать свое тело по желанию нагим или одетым - или даже не своим... нет, бесполезно. Все неправильно - и бесплодное его усилие, и само его удивление... уж оно-то страннее странного: удивление - единственное, пожалуй, чувство, которому нет места во сне. Сон - это царство должного, каким бы невероятным оно ни выглядело. Во сне правильно все... кроме вот этой нынешней его наготы и полной неспособности с нею справиться.