Кто я для тебя?
Шрифт:
Глава 9. Наваждение
Гилберт любил красный цвет. Возможно, в этом была некая доля самолюбования, но Гилберт никогда над этим не задумывался. В свою спальню он специально заказал простыни из тончайшего алого шелка. Ему было все равно, что со стороны такое могло выглядеть вульгарно и безвкусно, ему никогда не было дела до чужого мнения. Главное — он сам доволен. Часто, засыпая среди красного моря, Гилберт представлял, как Эржебет будет здесь рядом с ним. Постепенно это стало его излюбленной фантазией, почти навязчивой идей. И сейчас она воплотилась в жизнь.
Эржебет лежала в объятиях алого шелка, нагая, точно в первый день творения.
Гилберт
Он упивался осознанием того, что Эржебет теперь принадлежит ему, не мог сдержать торжества от мысли, что не просто обладает ею, а стал ее первым мужчиной. И единственным. Он никому больше не позволит к ней прикоснуться, отвоюет ее земли у Родериха, сделает своей окончательно и бесповоротно.
Одержимый Эржебет, Гилберт даже представить не мог, что других не влечет к ней, что они не сходят по ней с ума так же, как он. Все, все мужчины, посмевшие посягнуть на территории Эржебет, были его соперниками и злейшими врагами!
Теперь ее чистота принадлежала лишь ему одному.
«Рассказывают, что она чиста и непорочна, словно Святая Дева! Но ходят слухи, что на самом деле она колдунья… И хранит в своем замке отрезанные головы побежденных мужчин!»
Гилберт уже не помнил, кто сказал эти слова в день, когда он впервые встретил Эржебет, но они навсегда врезались ему в память, потому что удивительно точно отражали противоречивую суть Эржебет. Краснеющая от прикосновений Гилберта, трепещущая даже от самой невинной ласки, и в то же время соблазнительная и раскрепощенная до бесстыдства. Такая разная. Эржебет никогда не смогла бы ему надоесть. Утоляя ею свой голод, он никак не мог насытиться полностью.
Гилберт протянул руку, смахнул капельку влаги с атласной кожи Эржебет, очертил ладонью плавный изгиб ее талии, коснулся бедра… Но в этот момент раздался стук в дверь.
— Господин Пруссия, я принес завтрак, — послышался голос слуги.
Гилберт нахмурился, недовольный, что его отрывают от такого интересного занятия, но все же встал с постели и поднял бархатный бордовый халат, лежащий прямо на ковре возле кровати. Накинув его на плечи, Гилберт уже собрался открыть дверь, но спохватился, вернулся к Эржебет и натянул на неё одеяло до самого подбородка. Только убедившись, что никто не сможет нечаянным взглядом осквернить его сокровище, Гилберт отворил дверь.
На пороге стоял слуга с большим подносом, на котором красовалась ваза с темно-фиолетовым виноградом, румяными персиками и сочно-красными яблоками, бутылка вина и два бокала.
— Прошу прощения. — Лакей попытался войти в комнату, но Гилберт отобрал у него поднос, одарив своим особым зверским взглядом исподлобья.
— Проваливай и возвращайся в полдень с обедом, — бросил Гилберт, захлопнув дверь у слуги перед носом.
Гилберт поставил поднос на прикроватный столик и, присев в кресло, снова устремил взор на Эржебет. Он наблюдал, как трепещут во сне ее иссиня-черные густые ресницы, как чуть вздрагивают карминовые губы. Это уже становилось его любимым занятием, Гилберт мог смотреть на Эржебет хоть целую вечность. Чтобы подсластить удовольствие, он плеснул в бокал вина и, пригубив темно-багровую жидкость, прокрутил в голове воспоминания недавних дней.
Они были неразлучны: ездили на охоту или скакали верхом наперегонки, упражнялись в
фехтовании, стрельбе из мушкетов и борьбе, плавали в ближайших реках и озерах (точнее, плавала Эржебет, Гилберт, со времен купания в Чудском озере побаивавшейся воды, только наблюдал за ней с берега). А ночью занимались любовью, долго, самозабвенно и дико. Гилберт выплескивал на нее свое неистовое желание, Эржебет отвечала не меньшей страстью. Их пламя сталкивалось, рождая взрыв: падая в очередной оргазм, Гилберт думал, что ради этого момента и стоит жить.Но все же что-то было не так. Гилберта не отпускало ощущение, что чего-то не хватает, чего-то очень важного, особенного. Без чего их с Эржебет союз не может быть полноценным.
Не в привычках Гилберта было копаться в своих чувствах, но сейчас он попытался разобраться в себе и в том, что же испытывает к Эржебет. Найти причину неудовлетворенности, которая терзала его, даже когда они с ней становились единым целым. Постепенно Гилберт понял свои смутные ощущения: Эржебет была с ним, но не совсем. Отдавалась, но не до конца. Между ними все еще существовала какая-то преграда. Он владел ее телом, но этого ему было мало. Нужно было что-то другое, гораздо более важное. Ее любовь.
Гилберт вздрогнул, как только в сознании всплыло это слово. Такое пошлое, истрепанное многочисленными романтическими стишками и историями, всегда казавшимися Гилберту глупыми и смешными. Неужели ему не хватало именно этого?
«Я… хочу ее любви… потому что сам люблю ее. Да быть того не может! Все эти цветочки и томные вздохи! Это же для слабаков! Изнеженных мальчишек! Я не могу чувствовать такое… Конечно же, нет! Это не любовь! Это желание обладать! Я хочу ее. И она будет моей! Только моей! Собственность Великого Пруссии! И все. Никаких сантиментов для слюнтяев!»
Гилберт все больше распалялся, споря с самим собой. Он с силой сжал бокал, хрупкий хрусталь треснул, осколками осыпавшись на ковер. Багровая жидкость заструилась меж пальцев, до жути напоминая кровь. С секунду Гилберт смотрел на свою руку, затем небрежно вытер ее салфеткой, решительно встал с кресла и подошел к кровати. Гилберт взглянул на Эржебет сверху вниз, зло усмехнулся. Он собирался доказать сам не зная кому, а скорее всего самому себе, что просто хочет ее тело и все. Он сможет взять ее, получить удовольствие, и ничто не будет его терзать.
Медленно-медленно Гилберт протянул руку и с каким-то особым трепетом коснулся кончиками пальцев щеки Эржебет.
Губы Эржебет тронула легкая улыбка, она сильнее прижалась к ладони Гилберта, потерлась щекой. Ластилась, точно кошка.
— Гил, — шепнула Эржебет, приоткрыла глаза и посмотрела на него из-за паутины ресниц.
Ее улыбка стала шире. Такая светлая, полная тепла. А взгляд… Гилберта будто молнией пронзило. Да! Это было именно то, чего ему недоставало! Чего он хотел на самом деле. Чтобы она смотрела на него вот так, с нежностью, искренним обожанием. Он хотел не только ее тело, но и ее сердце. Ее любовь. Потому что сам любил ее каждой клеточкой своего существа.
— Доброе утро, Лизхен, — произнес Гилберт так ласково, как никогда, и погладил ее щеку.
Но его голос разрушил волшебство момента. На долю секунды на лице Эржебет промелькнула паника, а затем тепло в ее глазах исчезло, они заледенели, будто два изумрудных кристалла.
— Я бы не сказала, что оно такое уж доброе, если учесть, что мне пришлось лицезреть тебя, — едко процедила Эржебет.
Первый удар. Гилберт был сейчас полон благодати, а Эржебет язвила и грубила.
— Привыкай, теперь меня будет очень много, — по привычке ехидно парировал он.