Крюшон соло
Шрифт:
– Очень просто,- отвечал Крюшон,- эдикт предыдущего папы, его святейшества Пия, строжайше воспрещает французским аббатам, особенно иезуитам, исповедывать итальянцев.
– Да-а-а?..
– протянул еще более изумленный де Перастини. Он поднялся с колен и недоверчиво вперил взгляд в лицо аббату.
– Что-то я об этом не слыхивал раньше.
– Ничего удивительного, вы - мирянин, сын мой. Меж тем это хорошо известный факт. Конклав кардиналов умолял папу при- нять этот эдикт, и непогрешимый наш пастырь внял их голосу.
– Но как же так,- возразил ошеломленный де Перастини,- я хорошо помню, как епископ Турский
– Епископ Турский?
– живо переспросил аббат.
– Ну, так он ведь бельгиец родом, а не француз. К тому же, эдикт не распространяется на ассенизаторов.
– Но вот другой случай,- продолжал спорить итальянец.
– Почти что у меня на глазах архиепископ Парижский принял исповедь от Чезаре Скилаччи, старейшины цеха живодеров.
– О, тут вновь ничего странного,- разъяснил Крюшон.
– Архиепископ Парижский - перекрещеный мавр. К тому же, на живодеров эдикт также не распространяется.
– Хорошо, но кардинал Ришелье, будучи в Риме как-то раз исповедывал...
– Сын мой,- решительно прервал аббат,- мать кардинала Ришелье изменяла мужу со шведами, к тому же кардинал Ришелье масон и вольтерьянец, и к тому же - не аббат, а кардинал!
– А отец Жан из...
– Его мать изменяла мужу с турком!
– А...
– Он тяжко согрешил и будет гореть в аду!
– Но, святой отец,- продолжал кощунственно сомневаться в словах пастыря неугомонный итальянец,- пусть так, но ведь до эдикта папы Пия французские аббаты иногда исповедывали итальянцев?
– Верно, такие случаи иногда имели место,- признал аббат,- но ввиду того, что они участились свыше всякой меры, его святейшество наш непогрешимый папа и был вынужден издать свой эдикт. Так что знайте вперед если вы видите, что французский священник исповедует итальянца, то тут одно из двух: или исповедник не француз, или кающийся не итальянец.
– А...
– Спокойной ночи, сын мой,- быстро произнес аббат, не давая вякнуть уже открывшему рот де Перастини.
– Поправьте-ка повязку - она сползла у вас с глаза.
– Аббат!
– простонал назойливый собеседник.
– Моя мама изменяла мужу с армянами, а папа - перекрещеный румын. Это же не ита...
Но аббат, вырвав руку, проворно шмыгнул за дверь и захлопнул ее перед носом у де Перастини. Он вздохнул - его все не оставлялал печаль разлуки с милым другом графом Артуа. "Ах, Артуа, зачем ты оставил меня одного!" прошептал Крюшон. И вдруг будто молния сверкнула в его мозгу. Ну конечно! сообразил аббат Крюшон - он два раза ложился на эти ступеньки, задрав сутану и громко стеная. И оба раза сразу после этого появлялся святой граф Артуа. Значит, если аббат в третий раз ляжет на лестницу с голым задом и начнет стонать, то и граф появится в третий раз! Это же так очевидно! И как он раньше не догадался?
Ошалевший от радости аббат уже хотел было исполнить свое намерение, как вдруг черная рука сомнения сжала его сердце. А не будет ли это - испугался благочестивый аббат - чернокнижным волхованием, вызыванием духов? Это же, как доказали Ньютон и Ноберт Винер, является тягчайшим согрешением против Бога! Но тут аббат сообразил, что он собирается вызвать не духа, а живого человека, и не грешного, а напротив, святого, так что это никак не может быть богопротивным колдовством. Опасения оставили аббата, и он с легким сердцем задрал сутану
и исполнил желаемое.– О-о-о!.. А-а-а!..
– стонал аббат, подрыгивая, от нетерпения, ногами.
Вверху послышался шепот:
– Что это с ним?
– Что-что,- равнодушно отвечал голос А Синя,- не видишь, что ли,молится он.
– А кому ж это он молится?
– Кому-кому - другу своему, графу Артуа, конечно! У них так принято. Не мешай человеку.
– Да кто ему мешает - он, вишь, как тетерев на току - все забыл.
– О-хо-хо,- зевнул кто-то.
– Суета сует и всяческая суета!..
Аббат же, действительно, не обратил ни малейшего внимания на досужие рассуждения двух язычников. Он всего себя вложил в благочестивое призывание святого графа. И вот, не прошло и пяти минут, как совершилось чудо: из-за запертой двери послышался шум, будто кто-то пытался высадить дверь. Встревоженный голос позвал аббата:
– Аббат! Аббат! Это вы?.. Что с вами? Откликнитесь!
– О-о-о!
– удвоил святое рвение аббат Крюшон.
– Аббат! Возлюбленный аббат! Я сейчас!
– неслось из-за двери.
"Свершилось! Граф, милый граф! Он вернулся!" - ликовало все существо аббата - и вдруг перед его глазами возникло лицо с черной повязкой на левом глазу. Обеспокоенный де Перастини участливо спрашивал:
– Что с вами, отче? Вы так стонали! Что случилось?.. Вы упали, ударились?
– Да так, ничего особенного,- отвечал аббат, поднявшись и сев на ступеньки.
– Я просто споткнулся, вот и все.
– Да? Вы не очень ушиблись? Почему вы не встаете? На вас лица нет! тараторил итальянец.
– С лицом все в порядке, а вот исподнего у меня и правда нет,- сообщил аббат Крюшон.
– Аббат!
– взревел де Перастини.
– Позвольте, я обнажу перед вами свою ду...
– Сын мой,- решительно прервал аббат, - уже слишком поздно. Я собирался провести кое-какие моления, а вы мне помешали. Как вы попали в дом?
– С черного хода, святой отец,- отвечал де Перастини.
– Я...
– Я провожу вас,- сказал аббат и, выпроводив итальянца, запер и черный ход.
Он снова хотел было лечь на ступеньки и немного постонать, но, увы, не ощутил уже прежнего воодушевления - негодный приставала, как всегда, все испортил.
На следующий вечер аббат хотел повторить благочестивое призывание. Он опять захлопнул дверь перед носом де Перастини, сходил запер черный ход и легши с голым задом на лестницу повторил процедуру стенающего моления. Прошло минут десять, но никаких откликов не было. И вдруг - в тусклом свете ночника у самого носа аббата появилась лошадиная морда, один глаз которой был закрыт черной повязкой. Аббат Крюшон испустил невольный крик ужаса. "Неужели я по ошибке вызвал нечистого духа?" - испугался аббат.
– Ваше преподобие, успокойтесь, это я,- заговорила лошадиная морда - и тут аббат заметил, что с испугу ему просто померещилось: лицо принадлежало не лошади, а де Перастини, а лошадиная морда свешивалась у него с плеча это была ободраная кобылья шкура.
– Отче, благословите меня!
– торжественно обратился де Перастини.
– Я вступил в цех живодеров.
– Благословляю,- отвечал аббат Крюшон не поднимаясь со ступенек.
– И что же?
– Теперь вы можете меня исповедать. Вы сказали - на живодеров и ассенизаторов запрет не распространяется.