Красный шатёр
Шрифт:
Рахиль была верна целительнице Гуле. Билха исправно приносила зерно на алтарь Утту, покровительницы прядения и ткачества. Лия питала особое пристрастие к Нин-каси, которая научила людей варить пиво; по легенде во время первой церемонии богиня пользовалась лазуритовым чаном и ковшами из серебра и золота. Я же воспринимала богов и богинь как тетушек и дядюшек, которые, будучи значительно могущественнее и богаче моих родителей, могли жить под землей или на небесах, по своему усмотрению. Я воображала их бессмертными, лишенными запаха, вечно счастливыми, сильными и проявляющими интерес ко всему, что со мной происходило.
И в тот день слова Лии, мудрейшей из женщин, напугали меня - неужели все эти божественные родственники-друзья были всего лишь выдумкой,
От этой мысли я содрогнулась. Помню, мама даже положила руку на мою щеку, чтобы проверить, нет ли у меня лихорадки; но я была здорова, просто испытала потрясение. Позже той ночью я проснулась с криком ужаса, вся в испарине, однако Лия подошла и легла рядом со мной, так что тепло материнского тела вскоре меня успокоило. Я не сомневалась в ее любви и потихоньку погружалась в сон, а затем вздрогнула - мне показалось, что я слышу голос Рахили: «Запомни этот момент, когда тело твоей матери защищает тебя от любых невзгод и неприятностей». Я встрепенулась и огляделась, но тетушки в шатре не было. Должно быть, мне это приснилось.
Три дня спустя Лия отправилась на западное горное пастбище, дабы сообщить Иакову, что жены готовы следовать за ним в землю его отцов. Я пошла с нею, несла для отца хлеб и пиво. Стоял прекрасный теплый день, и я была не слишком довольна, что меня оторвали от игр. Поднявшись на гряду, которая отделяла наши шатры от выпаса, я замерла в удивлении. Многие овцы должны были вот-вот принести ягнят и на набиравшей силу жаре едва передвигались. Солнце припекало, и от этого запах клевера казался почти невыносимым. Громкое жужжание пчел и безупречная синева неба просто ошеломляли. Я остановилась, а моя мать продолжала идти. Мир внезапно предстал передо мной настолько совершенным, настолько полным и в то же время текучим и изменчивым, что я едва не расплакалась. Мне захотелось поделиться этим открытием с Зелфой и спросить, знает ли она какую-нибудь песню, способную выразить мои чувства. Но потом вдруг что-то важное в этой идеальной картине сместилось. Мой взгляд скользнул вдоль линии горизонта: небо оставалось ясным, клевер источал все тот же острый аромат, по-прежнему жужжали пчелы…
Но мать и отец не были единственными людьми на пастбище. Лия стояла перед мужем, а рядом с нею была Рахиль. Сестры помирились еще несколько лет назад. Однако они никогда не работали вместе, не советовались друг с другом, не садились рядом в Красном шатре, не заговаривали без крайней необходимости. И я ни разу не видела их одновременно рядом с общим супругом. Но теперь все трое стояли бок о бок, словно добрые друзья. Женщины были обращены ко мне спиной.
Когда я приблизилась, разговор оборвался. Мать и тетя обернулись ко мне, и серьезное выражение лиц у обеих сменилось деланными улыбками, которые ясно показывают детям: взрослые хотят от них что-то скрыть. Поэтому я не стала улыбаться им в ответ. Я знала, что родные говорили о нашем уходе на юг. Я поставила еду перед отцом и развернулась, чтобы последовать за Лией и Рахилью к шатрам, но Иаков неожиданно обратился ко мне.
– Дина, - сказал он; не помню, чтобы до этого отец хотя бы раз произносил мое имя.
– Спасибо, девочка моя. Пусть ты всегда будешь служить утешением для своих матерей.
Я взглянула Иакову в лицо, и он улыбнулся мне, искренне и открыто. Но я не умела улыбаться отцу, не знала, как отвечать ему, поэтому повернулась и бегом бросилась вслед за матерью и Рахилью, которые уже шли назад к шатрам. Я сунула руку в ладонь Лии и только тогда обернулась, чтобы еще раз посмотреть на отца, но он уже глядел в другую сторону.
Тем вечером Иаков впервые заговорил с Лаваном о нашем отъезде. С наступлением той ночи, а также на протяжении последующих ночей женщины ложились спать, обдумывая услышанное от мужчин. Лаван был бы только рад избавиться от Иакова, дочерей и внуков, которые, на его взгляд, слишком много ели и слишком мало уважали его. Но старику была отвратительна сама мысль о том, что Иаков может уйти от него богатым человеком. Ночь за
ночью мы слышали крики деда и злые голоса его сыновей Кемуэля и Беора.Они втроем пили пиво и вино, откровенно зевая в лицо Иакова и обрывая разговор, прежде чем что-либо было решено.
Иаков сидел между своими старшими сыновьями, Рувимом и Симоном, не прикасаясь ни к чему крепче ячменного пива. За ним стояли Левий и Иуда. Семеро младших мальчиков оставались вне шатра, изо всех сил прислушиваясь к словам мужчин. Иосиф рассказал мне, что ему удалось услышать, а я передала все матери. Но я не стала делиться с Иосифом содержанием тихих разговоров, которые вели между собой женщины. Я не сообщала брату, что они запасают сухари, зашивают в подолы одежды травы. Я ни словом, ни намеком не выдала план Рахили забрать с собой идолов Лавана.
Ночь за ночью мой дед твердил, что ничего не должен Иакову, помимо скудного приданого Лии и Рахили, а это означало, что отец получит лишь пустые шатры. Затем - от великих щедрот - Лаван предложил зятю двадцать овец и двадцать коз, то есть по одной овце и козе за каждый год служения Иакова, в результате которого его ленивый тесть обогатился так, что прежде и мечтать не мог.
Иаков со своей стороны утверждал, что поскольку он управляет стадами Лавана, то имеет законное право забрать десятую часть скота, причем по своему выбору. Он потребовал также отдать ему личное имущество своих жен, включавшее изрядное количество мельничных камней и прялок, ткацких станков и сосудов, украшений и сыров. Он напомнил Лавану, что новые шатры, стада и рабы появились у старика лишь благодаря его, Иакова, трудам. И пригрозил, что будет искать справедливости у судей в Харране. Однако Лаван лишь посмеялся в ответ: он много лет играл в азартные игры и пьянствовал с самыми влиятельными людьми этого города, а потому нимало не сомневался, чью сторону они примут.
И вот однажды вечером, после недели бесплодных переговоров, Иаков нашел-таки слова, которые задели Лавана. Муж Лии и Рахили, отец их детей, а также сыновей Зелфы и Билхи, пристально посмотрел на тестя и заявил, что бог его отцов не будет милостив к тому, кто обманул помазанника его избранного народа.
Иаков сказал, что бог явился ему во сне и благословил его плодовитыми женами, многочисленными сыновьями и тучными стадами. Бог пригрозил, что накажет любого, кто попытается помешать Иакову, причем не только его самого, но также его домочадцев и скот. Это встревожило старика, трепетавшего перед могуществом любого бога. Так что когда зять призвал на помощь бога своих отцов, ухмылка мигом сошла с губ Лавана. Успех Иакова в приумножении стад, крепкое здоровье всех его одиннадцати сыновей, неизменная преданность работников и даже то, что его беспрекословно слушались собаки, - все это подтверждало благословение Иакова небесами. Лаван припомнил годы жертвоприношений Иакова своему странному богу и подумал, что Эль должен быть доволен столь ревностным служением.
На следующий день Лаван засел в шатре со своими святынями, не выходил до самого вечера и только потом позвал зятя. С первого мгновения Иаков смекнул, что теперь преимущество на его стороне. И стал торговаться всерьез.
– Отец мой, - сказал он голосом медоточивым и неискренним, - ты был добр ко мне все эти годы, а потому я хочу взять только пестрых животных и таких, что отмечены пятнами, то есть тех, чья шерсть и шкуры меньше всего ценятся на рынке. Ты же получишь безупречное стадо чистокровных животных. А я покину твой дом бедным, но благодарным.
Лаван справедливо заподозрил в этом предложении какой-то подвох, но не смог угадать, в чем именно заключается выгода Иакова. Всем известно, что шерсть более темных животных невозможно отбелить, да и пятнистую кожу выгодно не продашь. Однако Лаван не знал другого: эти «худшие» животные были значительно сильнее и здоровее, чем скот с красивой шерстью и светлыми шкурами. Пестрые овцы чаще приносили двойни и рожали в основном самочек, что означало больше сыра. Молоко пятнистых коз было более жирным, а пряжа из их шерсти получалась намного крепче.