Кор-Унтару
Шрифт:
Посетители разбредались. Остались только двое мужчин, тихо беседовавшие за столиком под лестницей на второй этаж. Кажется, они приехали сегодня утром и остановились в "Синем Винограде" на ночь. Юноша не был в этом уверен, да сейчас ничего и не имело значения, кроме поисков способа задержать их в зале. Может, эти двое и поболтали бы еще часик-другой, если б не было так поздно - время давно перевалило за полночь. Эрикир уже подумывал, стоит ли попробовать предложить им еды, да такой, чтоб готовилась подольше и елась помедленней - рыбу, например, запеченную с тыквой в остром чесночном соусе... Но к его отчаянию один из собеседников как раз вышел из-за стола и теперь поджидал второго, который замешкался, поправляя широкую повязку на голове - под такие убирали волосы мужчины, жившие на острове Кондора. Что-то у него не заладилось, и из-под синей с мутным узором ткани выскользнули и рассыпались по плечам очень светлые, будто седые волосы.
– Да что ж за!.. Толку от этой шали ни на грош, - мужчина выругался вполголоса, ловко накручивая повязку. Длинный лоскут свесился с затылка и укрыл спину.
Вероятно, в другой обстановке Эрикир задумался бы, а встречаются ли среди кондорских обладатели
– Спокойной ночи, пап, - говоря, Эри чувствовал себя марионеткой, которой кто-то открывает и закрывает рот. В голове вертелись совсем другие слова, и голос, хоть убейте, принадлежал не ему.
Олаф, ничего не заметив, смахнул тряпкой крошки со стола и пожелал хороших снов в ответ.
"Как бы не так, - злобно прокаркали в голове мысли.
– Ни снов тебе, ни покоя этой ночью не будет".
Лунный свет разлегся на полу двумя косыми четырехугольниками - по форме окна. В отличие от ожиданий Эрикира, запах травы оказался еле уловим, хотя комната простояла запертой с того момента, как все приговоры, связывающие элементы защитного барьера воедино, были прочитаны, а все обереги расставлены по местам. Рука, державшая подсвечник, дрожала. Пламя пяти свечей опасно металось на сквозняке, грозя погаснуть. Странно, но даже, когда юноша запер дверь и поставил канделябр на стол, язычки огня продолжали подрагивать, словно весь воздух пропитался тревогой и волнением Эрикира. На столе рядом с восковыми табличками лежал, отбрасывая медные блики, кухонный топорик. Эри в смущении уставился на него, вообразив, как встречает оборотня, сжимая в кулаке тесак для рубки мяса. Днём, когда уволок его тайком из под носа повара, мысль казалась удачной.
Вокруг застыла тишина.
Было боязно даже вздохнуть лишний раз.
Никогда до этой ночи юноша не испытывал страха перед темнотой - теперь его пугали даже тени, скопившиеся в углах комнаты. Колеблющиеся от неровного света очертания предметов на стенах сплетались в нечто иное, казались странными существами, жмущимися по углам, прячущимися за мебелью. Раньше Эрикир точно знал, что скрыто в темноте. Он чувствовал и мог определить опасность, а угрозой всегда были простые люди. Всякие оборотни и колдуны, с которыми юноше никогда - охранило Небо!
– не приходилось встречаться, внушали ему потусторонний ужас. Они были непонятны, незнакомы, непредсказуемы, абсолютно чужды и враждебны привычному миру Эрикира. Это и пугало больше всего. Он не знал, на что способен вчерашний гость, и, сам того не осознавая, приписал ему огромную силу, неодолимую мощь и кошмарную внешность. Портрет был готов и уже начинал оживать - собственное воображение служило Эрикиру плохую службу, нагоняя обессиливающий ужас, грозивший перейти в панику.
В комнате по-прежнему ворочалась тишина, давила со всех сторон, как будто дом стоял на дне океана под тоннами черной воды. Голова в этом мутном и плотном безмолвии болела похлеще, чем от боя сотен барабанов. Нарочито шаркая тапками по полу, Эри поплелся к стеллажу. Если ему не изменяла память, там должны были валяться свечные огарки, которые он давно забросил туда за ненадобностью - такими бесформенными и жалкими они стали. До мусорного ведра не донес. Стуча коробками, шурша пергаментом и бухая томиками подаренных Каиларой книг, парень откопал-таки три оплывшие восковые горки с черными длинными фитилями. Когда они разгорелись, в комнате заметно посветлело. Юноша приободрился - или убедил себя в том, что приободрился - отбил пальцами по столу барабанную дробь и, вскинув брови, замычал какую-то нелепицу, отдаленно напоминавшую песню. Звучало все это жалко, но от ненужных мыслей отвлечься помогало. Только уже на втором куплете голос его оборвался. Эри замер и вслушался: не в тишину - в поисках звуков, а в себя - настороженный предчувствием. Было похоже на напряжение воздуха. Парень ощутил, как подкатывает к горлу комом мучительный страх, и как загораются румянцем щеки. Сердце гулко толкнулось в груди. А уже со следующим ударом в окно метнулся взъерошенный комок перьев, и с той стороны по стеклу забили крылья!
Эрикир, охваченный дрожью, шарахнулся от стола. Резкий поток воздуха загасил две свечи, пламя оставшихся шести опасно колыхнулось, но устояло, постепенно выровнявшись. Юноша продолжал пятиться назад, начисто позабыв о топорике, пока не упёрся в стену. Замерев, он вытаращился на черно-синий проем окна, в котором нечто бесформенное и всклокоченное рвалось внутрь, терзая стекло. Сквозь шелест и стук слышался визгливый скрежет когтей. После каждого удара лапой на гладкой поверхности оставались даже не царапины - глубокие борозды. Такие следы чертит нож на подмерзшем сливочном масле. До затуманенного страхом сознания Эрикира начало доходить, что скоро птица одолеет преграду, несмотря на все обереги и защитные барьеры, и следующей целью железных когтей станут его собственные глаза! От оборотня, бесновавшегося по ту сторону окна, разливались волны силы. Намерения же его Эрикир уловил сразу, с первым ударом крыльев о стекло - потому и отшатнулся назад - в него плеснула горячая, режущая своей ясностью и неуклонностью мысль: "Убить". Без эмоций, без чувств. Просто цель - убить.
Эрикир собрал остатки воли в кулак и принялся сплетать в воображении образ старой знахарки. Подвывая от ужаса, он вспоминал слова Каи и не мог найти в себе ни горсточки мужества, для того чтобы дать оборотню отпор. "Нет-нет. Боюсь. Умирать... Только не так, не здесь, не сейчас! НЕ ХОЧУ!"
Мысленный крик о помощи, почти доведенный до конца, наполненный силой, разбился вместе с дребезжащим, ранящим слух звоном стекла. Эри
словно нырнул в ледяную воду, а затем выскочил на морозный воздух. Ощущение было такое, будто его разом укололи миллионы иголок. Как сложно заставить себя открыть плотно зажмуренные глаза и увидеть. Увидеть что? Птичьи когти, летящие в лицо? Колдуна, принимающего свой настоящий облик? И одно, и другое было равносильно тому, чтобы взглянуть на собственную смерть. Это оказалось за пределами душевных возможностей Эрикира. Вжавшись в стену и невольно вскинув руки в защитном движении, юноша ждал неизбежного удара и последней боли, но... ничего не происходило. Пять секунд. Десять... Эрикир медленно открыл глаза и посмотрел...Сова сидела на подоконнике и, казалось, не двигалась. Пламя свечей выхватывало ее силуэт из тьмы за окном, освещало каждое перышко. Что-то было не правильно. То ли в позе птицы, то ли в выражении ее круглых черных глаз - она не следила за жертвой, ее взгляд будто был направлен внутрь нее самой. Медленно, как в замороченном сне, Эрикир по мере того, как вглядывался внимательнее, начал догадываться, в чем дело. Одна лапа совы была выставлена вперед, и когти вцепились в дерево, расправленные крылья слегка подрагивали и словно давили на... неведомую преграду. Эри увидел ее! Густой, как мед, слой воздуха прогнулся под напором, и на изгибах заиграл золотистый отблеск огня. Остатки стекла в раме хрустнули и полетели на пол, выдавленные натянувшимся, напрягшимся чем-то. Юноша такое впервые видел, но то, что началось дальше, он предпочел бы не увидеть никогда. Птица стала меняться - как вчера. Но на этот раз Эрикиру предстояло увидеть не короткую вспышку похожего на морок видения, а все от начала и до конца, очень медленно и ясно. Сперва посыпались перья. Они странным образом застывали в воздухе и плавно опускались вниз, будто сову окружала вода. Не достигая пола, они начинали тлеть и растворяться. Похоже, оборотень проник во внутренний слой магического барьера, заключавшего в себя всю комнату. Начали удлиняться лапы, следом изогнулись в судороге крылья, и взбугрилась лысеющая спина. Существо уже размером с хорошего пса раззявило клюв, поползший в стороны, становясь клюво-ртом. Все это выглядело настолько омерзительно, что в желудке Эрикира заворочался тошнотный ком.
Тем временем оборотень, по-жабьи рассевшийся на краю подоконника, вскинул почти оформившуюся уже руку, пока уродливо маленькую и кривую, и растопыренной пятерней продавил оставшийся тонкий слой преграды. Всего лишь на одну секунду встретились взгляды. Для Эрикира секунда эта задержалась на некий необъяснимый обреченно долгий и ужасающе короткий промежуток времени, и тотчас сорвалась, канув в небытие. Существо гибко спрыгнуло на пол, тут же оттолкнулось лапами - и метнулось на юношу. Надо ли говорить, что тот не успел увернуться? Он вряд ли был сейчас способен хоть на какие-либо осмысленные действия. Только когда мгновение спустя что-то острое, безжалостно терзающее впилось в плечи, и Эрикир, сбитый с ног, грохнулся на пол вместе с чудовищем у себя на груди, плотина в сознании юноши, за которой плескался и бился о стены черный ужас, рухнула вместе с истошным криком. Вопящий и брыкающийся клубок покатился к кровати. Ошалев от страха и боли, юноша чувствовал, как когти впиваются все глубже в его плечи, а туша оборотня давит сильнее - он рос дальше. Это уже был не пес, а, скорее, матерый волчара, и он увеличивался в размерах прямо на глазах! Безумея от отчаяния и новой вспышки огня, десятью косами пробившей истерзанное тело от плеч и, казалось, до самого сердца, Эри из последних сил рванулся в сторону и вниз, оттолкнув чудовище руками в попытке выскользнуть из-под него. Но оборотень по ходу движения перекатился на спину, увлекая за собой своим уже нешуточным весом Эрикира и, перекинув юношу через себя, ринул его с размаху о ножку стола. От удара свечи полетели вниз. На один единственный миг сквозь дымку боли, подернувшую рябью всю комнату, за секунду до того, как погас последний огарок, юноша увидел, как клюв чудовища непостижимым образом превращается в челюсть и как из новоявленных серых десен ползут зачатки острых зубов. Оборотень ощерил пасть и выплюнул больше похожее на рык, а не слово:
– Молчи.
От шума в доме начали просыпаться. Олаф уже бежал по коридору, уворачиваясь от распахивавшихся дверей, а в обеденный зал трактира стекались взбудораженные ничего не понимающие спросонья постояльцы. Некоторые примчались босиком, второпях позабыв про обувь. Нечеловеческие крики и грохот мебели заставляли вздрагивать. Коридоры полнились тревожным гулом голосов. Кто-то уже помчался за городской стражей, в спешке бросив дверь черного входа открытой. Похватав, что под руку попало, вслед за хозяином ринулись вышибалы. Но добраться до цели им помешали. На двери главного входа, которая до сих пор оставалась заперта, задрожали замки, притянув к себе взгляды всех собравшихся в зале. Народ со вздохом отшатнулся в стороны. Одновременно с падающими замками отскочил прочь, сердито лязгнув, засов с пол-лопаты шириной, и на глазах у замерших в полуобморочном состоянии постояльцев в двери порхнула старушка с пухлой сумкой через плечо. Обогнув не успевших рты открыть охранников, она взбежала вверх по лестнице так, будто сам Грызущий с полчищем всякой нечисти наступал ей на пятки. Несколько голов обернулись ко входу - посмотреть, нет ли погони. Створки двери с силой ударили в стены, отскочили и захлопнулись с глухим стуком. Кто-то уронил подсвечник.
Для Эрикира в мире ничего не существовало, кроме клубка рук, ног, зубов и когтей, частью которого он стал. Юноша не заметил прихода Каилары. Оборотень, с которым они катались, сцепившись, по всей комнате, уже почти обрел человеческое обличье. Это была женщина. Ее длинные волосы забивались Эрикиру в рот, лезли в глаза, путались и скручивали руки - будто помогали хозяйке, в полной мере, как самостоятельная воинская единица, участвуя в схватке. А вот глаза... Глаза ее оставались совиными - круглыми и злыми. И еще в них зарождался недобрый огонь. Сам не зная, откуда, Эрикир очень точно распознал его природу - это был голод. Голод гораздо страшнее того, которым блестят воспаленные глаза уличных попрошаек, потому что этот являлся голодом совсем иного толка.