Чтение онлайн

Мы, наверное, больше сделали бы для человеческого счастья, если бы вместо попыток привязать вознаграждение к заслугам постарались прояснить, сколь неопределенно соотношение между ценностью и заслугами. Возможно, мы слишком готовы видеть личную заслугу там, где фактически имеет место лишь более высокая ценность. Если индивид или группа отличается более высокой цивилизованностью или воспитанием, это, конечно, представляет собой значительную ценность для общества, к которому они принадлежат; но обычно в этом очень мало заслуги. Популярность и почитание связаны с заслугами не больше, чем финансовый успех. В основном именно потому, что мы так привыкли предполагать часто несуществующие заслуги там, где есть только ценность, мы порой сильно разочаровываемся, когда несоответствие такое большое, что его трудно не заметить.

Есть все основания стремиться почтительно относиться к особым заслугам там, где они остаются без адекватного вознаграждения. Но проблема вознаграждения выдающихся заслуг, которые должны быть широко известны и служить примером для всех, отличается от проблемы стимулов, на которые опирается повседневное функционирование общества. Свободное общество порождает институты, в которых – для тех, кто предпочитает такой способ, – продвижение человека может зависеть от его оценки вышестоящими или большинством сослуживцев. По мере роста и усложнения организаций задача выявления индивидуального вклада становится все более трудной; а потому становится все более необходимым, чтобы вознаграждение многих определялось не объективной ценностью вклада, а заслугами в глазах менеджеров. До тех пор пока это не приводит к ситуации, в которой всему обществу навязывается единая всеобъемлющая шкала заслуг, пока множество организаций конкурируют между собой, предлагая разные перспективы, такое положение не просто совместимо со свободой, но и расширяет

9. Справедливость, подобно свободе и принуждению, – понятие, которое ради ясности должно быть ограничено сферой преднамеренных действий одних людей по отношению к другим. Она представляет собой один из аспектов целенаправленного определения тех условий жизни людей, которые подчинены такому контролю. В той мере, в какой мы хотим, чтобы люди в своих усилиях руководствовались собственными представлениями о шансах и перспективах, результаты их усилий неизбежно оказываются непредсказуемыми, и вопрос о справедливости результирующего распределения доходов не имеет смысла [176] . Справедливость требует, чтобы те условия человеческой жизни, которые определяются государством, предоставлялись бы всем равным образом. Но равенство этих условий неизбежно ведет к неравенству результатов. Ни равное предоставление тех или иных общественных зданий и сооружений, ни равное обращение с разными партнерами по добровольным сделкам не гарантирует пропорциональности между вознаграждением и заслугами. Вознаграждение заслуг – это вознаграждение за подчинение желаниям других в том, что мы делаем, а не оплата выгод, которые мы им принесли, сделав то, что сочли наилучшим.

Действительно, одно из возражений против попыток государства зафиксировать шкалу доходов заключается в том, что государство должно стремиться быть справедливым во всем, что оно делает. Как только принцип вознаграждения в соответствии с заслугами будет принят в качестве надлежащего основания для распределения дохода, справедливость потребует, чтобы все, кто этого желает, получали вознаграждение в соответствии с этим принципом. Вскоре понадобится, чтобы этот принцип применялся ко всем и чтобы были запрещены доходы, не пропорциональные признанным заслугам. Даже попытка всего лишь провести различие между «заработанными» и «незаработанными» доходами или выигрышем приведет к установлению принципа, который государство попытается применять, но на деле не сможет использовать в большинстве случаев и повсеместно [177] . И каждая такая попытка установить преднамеренный контроль над какими-либо видами вознаграждения неизбежно приведет к требованиям установить новые виды контроля. Принцип распределительной справедливости, будучи однажды введенным, не может быть осуществлен, пока все общество не будет организовано в соответствии с ним. В результате возникнет общество, которое во всех существенных отношениях будет противоположностью свободного – общество, в котором власти будут определять, что и как должен делать индивид.

10. В заключение мы должны кратко рассмотреть другой аргумент, на который часто опираются требования более равного распределения, хотя он редко формулируется в явном виде. Это утверждение, что принадлежность к некоторому обществу или стране дает человеку право на определенный материальный уровень, определяемый общим богатством группы, в которую он входит. Любопытно, что это требование противоречит желанию увязать распределение с личными заслугами. Ясно, что нет никакой заслуги в том, чтобы родиться в определенном обществе, и никакие рассуждения о справедливости не могут основываться на случайности рождения в одном месте, а не в другом. На деле относительно богатые общества регулярно наделяют своих беднейших членов выгодами, неизвестными тем, кто родился в бедных обществах. У членов богатого общества единственное оправдание для требования дополнительных благ состоит в том, что в нем есть изобилие частных богатств, которые государство может конфисковать и перераспределить, и что люди, постоянно видящие богатство, которым пользуются другие, сильнее хотят завладеть им, чем те, кто знает о нем только понаслышке, если вообще что-нибудь знает.

Нет очевидных оснований для того, чтобы совместные усилия членов какой бы то ни было группы, поддерживающей правопорядок или организующей предоставление определенных услуг, давали ее членам право требовать определенную долю в богатстве этой группы. Подобные требования особенно трудно оправдать в тех случаях, когда их сторонники не желают признать такие же права за теми, кто не принадлежит к той же стране или сообществу. Признание подобных требований в национальном масштабе фактически создало бы лишь новый вид коллективных (но столь же исключительных) прав собственности на ресурсы страны, которые нельзя было бы оправдать на тех же основаниях, что и право частной собственности. Мало кто готов признать справедливость этих требований в масштабе всего мира. И вряд ли их делает более справедливыми один только факт, что в данной стране большинство обладает реальной властью для проведения этих требований в жизнь, тогда как в мире в целом оно этого еще не может.

У нас есть достаточно оснований стремиться использовать любую имеющуюся политическую организацию для того, чтобы позаботиться о слабых, немощных или о жертвах стихийных бедствий. Не исключено, что самый эффективный метод защиты от рисков, общих для всех граждан государства, заключается в том, чтобы защитить от этих рисков каждого гражданина. Уровень защиты от общих рисков непосредственно связан с уровнем общего благосостояния сообщества.

Но совсем другое дело утверждать, что бедные – бедные по сравнению с более состоятельными людьми из этого же общества – имеют право на долю в богатстве последних или что рождение в группе, достигшей определенного уровня цивилизации и комфорта, дает право на долю во всех благах. Тот факт, что все граждане заинтересованы в совместном предоставлении некоторых услуг, не оправдывает притязаний на собственную долю во всех благах. Он может послужить стандартной мерой того, что некоторым следовало бы добровольно отдавать, но не того, чего кто-либо может требовать.

Если та точка зрения, против которой мы выступаем, будет и дальше распространяться, то группы людей, живущих в разных странах, будут становиться все более и более замкнутыми. Вместо того чтобы допускать людей к выгодам, которые обеспечивает проживание в стране, нация предпочтет удерживать их за пределами страны, потому что иначе они скоро заявят о своем праве на определенную долю в ее богатстве. Концепция, согласно которой гражданство или даже просто проживание в стране дает право на определенный уровень жизни, уже становится серьезным источником международных трений. И поскольку единственное, чем можно оправдать применение этого принципа в данной стране, – возможность правительства провести его в жизнь, не следует изумляться, когда мы обнаружим, что тот же принцип навязывается силой в международном масштабе. Если право большинства на блага, которыми пользуется меньшинство, признано в национальном масштабе, нет никаких оснований, чтобы применение этого принципа ограничивалось территорией существующих государств.

1. Равенство перед законом ведет к требованию, чтобы все люди в равной мере участвовали в создании законов. Именно в этом месте сходятся традиционный либерализм и демократическое движение. Тем не менее они фокусируют внимание на разном. Либерализм (в том понимании, которое существовало в Европе в XIX веке и которого мы будем придерживаться в этой главе) заботится главным образом об ограничении полномочий государства – любого, в том числе и демократического – на использование принуждения, тогда как догматические демократы знают только одно ограничение для государства – текущее мнение большинства. Разница между двумя идеалами станет особенно наглядной, если назвать их противоположности: для демократии это авторитарное правление; для либерализма – тоталитарное. Ни одна из двух систем не исключает с необходимостью противоположную: демократия вполне может быть тоталитарной и легко себе представить авторитарное правительство, придерживающееся либеральных принципов [179] .

Подобно большинству терминов в нашей области слово «демократия» также используется в более общем и размытом значении. Но если использовать его строго для описания метода правления – а именно правления большинства, – оно явно обращается к проблеме, отличной от той, которую решает либерализм. Либерализм – это учение о том, каким должен быть закон, а демократия – учение о методе определения того, каким будет закон. Либерализм считает желательным, чтобы законом становилось только то, что одобрено большинством, но он не верит, что в результате обязательно получится хороший закон. Его цель в том, чтобы убедить большинство соблюдать определенные принципы. Он принимает правление большинства как метод принятия решений, но не как авторитетный источник суждения о том, каким должно быть решение. Для демократического доктринера тот факт, что большинство чего-то хочет, является достаточным основанием рассматривать это как добро; для него воля большинства определяет не только что есть закон, но и что есть хороший закон.

По поводу различия между идеалами либерализма и демократии существует широкое согласие [180] . Но есть и те, кто использует слово «свобода» для обозначения политической свободы и в силу этого отождествляет либерализм с демократией. Для них идеал свободы ничего не говорит о том, что должно быть целью демократических действий: всякое состояние, создаваемое демократией, – состояние свободы по определению. Такое словоупотребление, мягко говоря, сбивает с толку.