Чтение онлайн

5. Концепция, согласно которой правительство должно руководствоваться мнением большинства, имеет смысл, только если это мнение не зависит от правительства. Идеал демократии опирается на веру, что взгляды, направляющие курс правительства, возникают в ходе независимого и спонтанного процесса [191] . Следовательно, он требует значительной сферы, независимой от контроля со стороны большинства, в которой формируются мнения индивидов. Существует широкое согласие по поводу того, что именно по этой причине аргументы в пользу демократии и аргументы в пользу свободы слова и дискуссий неразделимы.

Однако представление о том, что демократия дает не только метод принятия

решений при наличии разных мнений о характере будущих действий, но еще и критерий того, каким должно быть мнение, уже породило далеко идущие последствия. В частности, оно изрядно запутало вопрос о том, что есть фактически действующий закон и что должно быть законом. Чтобы демократия продолжила функционировать, важно, чтобы первое было всегда четко определено, а второе всегда ставилось под вопрос. Решения большинства сообщают нам то, чего хотят люди в конкретный момент, но не то, чего им следовало бы хотеть в собственных интересах, если бы они были более информированы; и пока их не удастся переубедить, эти решения не будут иметь никакой ценности. Аргумент в пользу демократии предполагает, что любое мнение меньшинства может стать мнением большинства.

Этого можно было бы не подчеркивать, если бы не факт, что иногда принятие взглядов и ценностей большинства представляется как обязанность демократа и особенно демократического интеллектуала. Действительно, существует конвенция, в соответствии с которой решение большинства должно возобладать, если речь идет о коллективных действиях, но это ни в коей мере не означает, что не следует прилагать усилия, чтобы изменить это решение. Можно иметь глубочайшее уважение к этому правилу, но при этом очень мало уважения к мудрости большинства. Наше знание и понимание прогрессивно развиваются только потому, что мнению большинства всегда противостоит другое мнение. В ходе формирования мнений очень вероятно, что окажется так: когда какое-либо мнение станет мнением большинства, оно уже не будет самым лучшим – кто-то уже продвинется вперед по сравнению с тем, чего достигло большинство [192] . Именно потому, что мы пока не знаем, какое из многих конкурирующих мнений в конце концов окажется лучшим, мы дожидаемся, пока оно не приобретет достаточную поддержку.

Представление о том, что усилия всех должны направляться мнением большинства или что в обществе достигается большее согласие, когда оно следует критериям большинства, фактически противоположно принципу, по которому развивается цивилизация. Если его примут все, то это, вероятно, приведет к застою, или даже к упадку цивилизации. Прогресс состоит в том, что немногие убеждают многих. Новые взгляды должны где-то появиться, чтобы со временем стать взглядами большинства. В опыте общества нет ничего такого, что не было бы первоначально опытом немногих людей. Процесс формирования общественного мнения ни целиком, ни даже главным образом не сводится к дискуссиям, вопреки тому, что рисует слишком интеллектуализированная концепция. Есть доля истины в том, что демократия – это правление посредством дискуссий, но это относится только к последнему этапу, на котором испытываются достоинства альтернативных взглядов и желаний. Хотя дискуссии очень важны, это не основной процесс, в ходе которого люди учатся. Их взгляды и желания формируются тем, что каждый действует в соответствии со своим замыслом; и они выигрывают от того, чему другие научились на своем опыте. Если не будут появляться отдельные люди, знающие больше, чем другие, и имеющие возможность убедить остальных, прогресс во мнениях будет весьма незначительным. Именно потому, что обычно нам не известно, кто знает лучше, мы оставляем решение процессу, который не контролируем. Но только благодаря меньшинству, действующему не так, как предписало бы большинство, это большинство в конце концов и научается действовать лучше.

6. У нас нет оснований приписывать решениям большинства высшую, надындивидуальную мудрость, которой, в некотором смысле, могут обладать плоды спонтанного общественного роста. В решениях большинства не стоит искать такую высшую мудрость. Они обречены, если уж на то пошло, быть хуже решений, которые, выслушав все мнения, приняли бы наиболее разумные члены группы: их менее тщательно обдумывали, и обычно они представляют собой компромисс, никого полностью не удовлетворяющий. Это еще более верно для кумулятивного результата, порождаемого последовательными решениями большинства, состав которого постоянно меняется: результат становится выражением не связной концепции, а различных и часто несовместимых целей и мотивов.

Такой процесс не следует путать с теми спонтанными процессами, которые свободные сообщества научились рассматривать как источник многого из того, что превосходит возможные плоды изобретательности отдельного человека. Если под «социальным процессом» мы понимаем постепенную эволюцию, порождающую лучшие решения, чем сознательный замысел, то навязывание воли большинства вряд ли можно считать социальным процессом. Оно коренным образом отличается от того свободного роста, в ходе которого возникают обычаи и институты, поскольку его принудительный, монополистический и исключающий характер разрушает те самокорректирующиеся силы, благодаря действию которых в свободном обществе ошибочные решения отбрасываются, а успешные распространяются. Оно также фундаментально отличается от кумулятивного процесса развития прецедентного права, если только, как в случае судебных решений, оно не встраивается в связное целое благодаря тому факту, что при этом сохраняется сознательная приверженность принципам, примененным в предыдущих случаях.

Более того, решениям большинства, если они не руководствуются общепринятыми принципами, особенно свойственно приводить к результатам, которых никто не хотел. Часто случается, что собственные решения большинства вынуждают его к совершению действий, которых никто не задумывал и не желал. Вера в то, что коллективные действия могут обходиться без принципов, – это в значительной степени иллюзия, и обычно в результате отказа от принципов большинство вынуждено двигаться в направлении, определяемом непредвиденными последствиями прежних решений. Единичное решение может иметь отношение только к какой-то конкретной ситуации. Но оно порождает ожидание, что когда опять сложится подобная ситуация, правительство поступит точно так же. В результате принципы, применение которых для общего случая никем не предполагалось, которые в случае такого применения могут оказаться нежелательными или бессмысленными, порождают в будущем действия, которых мало кто желал вначале. Обычно правительство, заявляющее о том, что свободно от принципов и намеревается решать каждую проблему по обстоятельствам, в конце концов начинает следовать принципам, которых оно не выбирало, и проводить политику, которой не замышляло. Феномен, который мы уже имели возможность наблюдать, – это когда правительство, начинающее с гордого заявления, что намерено сознательно и обдуманно контролировать все дела, вскоре обнаруживает, что на каждом шагу вынуждено считаться с давлением обстоятельств, созданных его прежними действиями. Именно с тех пор, как правительства возомнили себя всемогущими, мы постоянно слышим о том, что было необходимо или неизбежно то или иное их действие, о неразумности которого им хорошо известно.

7. Если у политика или государственного деятеля нет другого выбора, как принять определенный курс действий (или если историки считают его действия неизбежными), то это потому, что не объективные факты, а мнения – его или других людей – не оставляют ему другой возможности. Только

для людей, находящихся под влиянием определенных представлений, реакция на конкретные события может выглядеть как однозначно определенная обстоятельствами. Для политика, занятого решением конкретных вопросов, эти представления – действительно непреложные факты, которые нельзя не учитывать. То, что он будет неоригинален и сформирует свою программу на основе мнений, которых придерживаются многие, почти неизбежно. Добившийся успеха политик своей властью обязан тому, что он движется в рамках принятых схем мышления, что его мысли и слова не выходят за рамки общепринятого. Политик – лидер в области идей – это почти парадокс. В демократическом государстве задача политика состоит в том, чтобы выявлять мнения наибольшего числа людей, а не запускать в оборот новые, которые только в отдаленном будущем смогут стать мнением большинства.

Состояние общественного мнения, направляющего решения политических вопросов, – всегда результат медленной и очень продолжительной эволюции, происходящей на многих разных уровнях. Новые идеи возникают у немногих и постепенно распространяются, пока не становятся достоянием большинства, ничего не знающего об их происхождении. В современном обществе этот процесс включает в себя разделение функций между теми, кто занят преимущественно частными вопросами, и другими, кто занят общими идеями, погружен в разработку и согласование различных принципов деятельности, вытекающих из прошлого опыта. Наши представления как о будущих последствиях наших действий, так и о том, к чему мы должны стремиться, – главные заповеди, доставшиеся нам как часть культурного наследия общества. Эти политические и моральные взгляды, так же как наши научные представления, мы получаем в наследство от тех, кто профессионально работает с абстрактными идеями. Именно от них и обычный человек, и политический лидер получают фундаментальные концепции, задающие рамки их мыслей и направляющие их действия.

Убежденность в том, что в конце концов именно идеи, а значит и люди, которые запускают новые идеи в оборот, направляют эволюцию, как и в том, что отдельные шаги в этом процессе должны направляться набором внутренне согласованных концепций, давно стала фундаментальной частью либерального мировоззрения. Невозможно изучать историю и не узнать об «уроке, который дается человечеству в каждую эпоху и всегда игнорируется, – что спекулятивная философия, которая поверхностному взгляду кажется чем-то крайне далеким от жизни и мирских интересов людей, в действительности является тем самым, что больше всего влияет на них и в конце концов берет верх над всеми влияниями, кроме тех, которым сама должна подчиняться» [193] . Хотя сегодня этот факт, возможно, понимают еще хуже, чем когда Джон Стюарт Милль писал эти строки, мало оснований сомневаться, что он верен во все времена, признают это люди или нет. И понимают его так плохо, потому что мыслители-теоретики влияют на массы лишь опосредованно. Люди редко знают, да и не интересуются, откуда пришли распространенные в их время идеи – от Аристотеля или Локка, Руссо или Маркса, или от какого-нибудь профессора, взгляды которого были модны среди интеллектуалов лет двадцать назад. Большинство из них никогда не читали работ и даже не слышали имен авторов, концепции и идеалы которых стали частью их мышления.

Если говорить о прямом влиянии политического философа на текущие дела, оно может быть ничтожным. Но когда его идеи – через работы историков и публицистов, учителей, писателей и интеллектуалов в целом – становятся общим достоянием, они фактически направляют развитие. Это означает не только то, что новые идеи начинают оказывать влияние на политические действия лишь поколение или более спустя после того, как они впервые были сформулированы [194] , но еще и то, что прежде, чем вклад спекулятивного мыслителя сможет оказать такое влияние, они должны пройти через длительный процесс отбора и модификации.