Чтение онлайн

— Кому удар, ему или нам? — заметил Гуино с иронией.

— Он готовит против нас, но ударим мы. Однако, я вижу, вы еще способны шутить? Прекрасно! По крайней мере, ваша жена не скоро догадается, что ей подсунули другого батубе в облике ее благоверного муженька.

— Давайте не будем затрагивать мою жену. А в отношении Ямдана нужны достоверные факты. Если их не будет, мы только подскажем ему идею защиты. Он с полным основанием перейдет во враждебный лагерь, и интересы компании пострадают.

— Не успеет, не беспокойтесь.

— Ну, хорошо, а сами вы уверены, что я стану действовать так, как нужно? — спросил вдруг Гуино. — То есть, я хочу сказать, вы верите в аппарат Чагды?

Пелло рассмеялся:

— Теперь верю. Были некоторые сомнения, но теперь верю.

— А как бы я себя повел, если бы ничего не получилось?

— Вы не сидели бы сейчас со мной в одном экипаже.

— Ладно,

я ознакомлюсь с докладом. Вы нагородили за моей спиной такого, что не сразу разберешься. Боюсь одного, как бы не выглядеть полным идиотом перед правлением.

— Это исключено, — сказал Пелло и прикрыл глаза, откинувшись на мягкую спинку сидения.

Дороги на окраинах города были скверными. Экипаж ехал медленно, осторожно пробираясь по рытвинам и лужам. Гуино, не обращая внимания на тряску, углубился в бумаги. Потом, поудобней устроившись на сидении, глубоко задумался.

Перед самым Домом правления он снова забеспокоился и ощутил нечто похожее на страх. Справится ли он? Ведь предстоит иметь дело не с друзьями и сообщниками, как раньше, а с врагами. В противоположность настроению, охватившему его во время разговора с Пелло, теперь он ясно осознал, насколько шатко его положение. Ко всему прочему усилилось чувство вины, что он незаконно, может быть, путем обмана влез в чужую шкуру, присвоил себе чужой пост, чужую семью. Даром это не должно пройти. Удивительно, что Чагда, да и Пелло, как будто вполне уверены в нем. Но почему он сам не уверен в себе? Или, может, это Чагда играет его настроениями, покручивая ручки своего аппарата, играет, как кошка с мышкой, позволяя ему поартачиться в меру, пофилософствовать, а в нужную минуту заставит его сказать или сделать то, что требуется? Но зачем ему это? Неужели он не способен был отлить из него, как из бронзы, истового директора, без сомнений и колебаний, без посторонних мыслей, надежного проводника своих планов? Нет, скорей всего, Чагда не ставил такой цели перед собой. Похоже, что он как раз и рассчитывал на все эти колебания, ведь они постепенно, но неотвратимо погружают его в атмосферу мелочной борьбы и интриг, он должен быть не просто рупором или марионеткой Чагды, а изворотливым и хитрым политиком. Его двойственное положение, страх перед разоблачением вызовут в нем новую энергию, выработают железную хватку, которыми его предшественник, возможно, и не обладал.

Нет, все это чепуха, вдруг решил Гуино! Чагда не мог заранее знать всех нюансов его поведения в новой роли, не мог с полной достоверностью предвидеть результат своего эксперимента. Вероятно, он догадывался, что полного слияния двух личностей не произойдет. И только. Но означает ли это, что он, Гуино, способен действовать независимо? И кто в конце концов победит в нем?

Он испытывал брезгливость к своему телу, к пухлым пальцам, которыми слегка барабанил по коже папки, и это было невыносимо. Невыносимо, потому что он вынужден оберегать то, что ненавидел. Реакции чужого тела не подчинялись ему. Закусив до боли нижнюю губу, он разжал зубы и слизнул солоноватую отвратительную кровь. Нет, самому себе он ничего не способен сделать. Он должен подчиняться, выбраться из ненавистной оболочки он не мог.

Отвращение к своему телу еще больше возросло в нем, когда после заседания правления он поехал домой. Стоило ему на миг представить жену, детей, как в нем поднималась глухая злоба против Чагды. Он скрипел зубами, сжимал кулаки, посылал безмолвные проклятия, клялся отомстить своему мучителю, хотя прекрасно понимал, что это невозможно. Что за пытку уготовил ему Чагда? Даже обличье ави не казалось ему столь ужасным по сравнению с нынешним положением. Тогда его сознание, словно сжалось, втиснулось в узкую щель примитивных инстинктов. Это было унизительно, грубо, но понятно и определенно в своей унизительной простоте. Он испытывал страх, недоумение, горечь, будто обездоленный, выброшенный за борт калека, которого лишили слишком многого, чтобы думать о мелочах. Теперь же целый ворох противоречивых ощущений обрушился на него, и любая мелочь, на которые в обычном состоянии не обращают внимания, заявляла о себе и мстила ему. Он запутался в своих эмоциях, ему казалось, что организм его расстроился, словно пришедший в негодность музыкальный инструмент, из которого невозможно извлечь ни единого верного звука. Его бесила едва ли ни каждая складка или морщина на коже, короткие завитки волос на пальцах, вздувшиеся жилы на руках. Невольно всю ненависть он перенес на руки, так как они постоянно были перед глазами. Наконец, чтобы немного успокоиться перед встречей с семьей, он догадался надеть перчатки.

Новое испытание ему предстояло

встречать одному, даже Пелло теперь не было с ним. Неужели и жена ничего не заметит, как не заметили ничего члены правления, секретарь, служащие компании, с которыми он встречался и говорил? Конечно, она должна заметить, только, возможно, ничего не поймет. И, может быть, со временем его отвращение к самому себе пройдет или хотя бы ослабнет? Может, он привыкнет? И хотя, с другой стороны, ему нисколько не хотелось привыкать, он готов был искать утешение в чем угодно, лишь бы ослабить пытку. Кто знает, может, в конце концов он и к жене привыкнет, а она привыкнет к нему?..

Гуино усмехнулся. Похоже, он не прочь надежно и надолго устроиться в чужой шкуре! Стоило подумать об этом, как сразу захотелось напиться до беспамятства. Сбежать из дома и напиться. Но он вовремя спохватился и решил действовать не как взбалмошный гуляка, а вполне респектабельно, как и подобает столь важным сановникам его возраста. Прежде надо появиться в семье, а уж затем, сославшись на дела, уехать.

К счастью, жены дома не оказалось. Служанка сказала, что она отправилась навестить госпожу Ямдан. Это, значит, надолго, обрадовался Гуино. Госпожа Ямдан содержала нечто вроде великосветского салона, у нее собирались избранные гости и засиживались допоздна. Со злорадным удовлетворением Гуино подумал, что сегодня гостям будет не очень весело, скоро всем станет известно о падении мужа содержательницы салона. А так как Ашкала на счету самой близкой подруги госпожи Ямдан, то и ей будет не сладко. Что ж, это хорошо, интриги в правлении притупят ее наблюдательность, и она не сразу заметит, что у нее теперь новый муж.

Поднимаясь по лестнице в кабинет, Гуино заметил сына. Он был старшим из детей. Предшественник Гуино его не особенно любил, и поэтому, быть может, он неожиданно вдруг испытал нечто похожее на теплое чувство при виде сына. Его узкая мордочка — с оттопыренной верхней губой, из-под которой резко выступали передние резцы, тонким заостренным носом и округлыми глазами — своими чертами напоминала что-то крысиное и не была симпатичной. Но он был аккуратен, послушен, исполнителен, и это с лихвой перекрывало его физическую непривлекательность. Так и сейчас он почтительно склонился и кротко проговорил:

— Здравствуй, папа.

— Привет, Пинг, — весело ответил Гуино, стремясь подбодрить не то его, не то самого себя. Больше ему нечего было сказать сыну, и он пошел дальше.

На столе в кабинете накопилось много почты. Гуино принялся перебирать конверты, пока не наткнулся на один, сильно пахнущий духами. По почерку и духам он сразу догадался, от кого письмо, и торопливо разорвал конверт. Текст был предельно откровенен, хотя и завуалирован ничего не значащими фразами. Мица приглашала, скорее, даже требовала, чтобы он навестил ее. Сперва Гуино нахмурился. Хорошо, что жена не имела привычки проверять его корреспонденцию, хотя и догадывалась о том, что у него есть любовница. Но затем Гуино подобрел. Отлично! На сегодняшний вечер у него есть убежище! А когда он вернется, жена уже, наверное, будет спать. Вложив записку обратно в конверт, Гуино хотел было разорвать его пополам, но тут в дверь кабинета тихонько постучали, и на пороге появилась Амей. Прежний ее отец боготворил дочь, и из чувства противоречия Гуино хотел вызвать в себе отрицательные эмоции, однако, взглянув на нее, он мгновенно оттаял. Амей была настоящей красавицей. Правда, сейчас еще рановато судить, что из нее выйдет в будущем, но подурней она наполовину, женихов у нее будет хоть отбавляй, даже если ему, Гуино, придется оставить теплое местечко директора.

Амей прошла к кожаному креслу у стола и забралась на него с ногами, она была в брюках и блузке с короткими рукавами, Гуино невольно залюбовался ее миниатюрными пальчиками на ногах, ногти на которых были покрашены перламутровым лаком. Глаза Амей оживленно блестели, она сидела с таким видом, словно специально хотела показать свои ногти.

— Ты что, уже красишь ногти? — спросил отец.

— Правда, красиво? — произнесла Амей, очень довольная, что ее косметические притязания не остались без внимания. Жаль, у нас такая грязь на улицах, не пройдешь в босоножках. От тебя ведь тоже зависит, неужели вам безразлично?

— Да, в городе у нас скверно, надо подумать.

— Целыми ночами заседаете, а такой простой вещи не поймете, — она покосилась на благоухающий конверт. — Мама на тебя очень сердится.

— В самом деле, за что же? — стараясь казаться равнодушным, спросил Гуино. Он перехватил взгляд дочери и несколько смутился.

— Она ведь знает, что ночных заседаний не было.

— Она знает только то, что знает госпожа Ямдан, а последней кое-что не положено знать, — резко, с достоинством ответил Гуино.