Когда не горят костры
Шрифт:
Только пригубив его, Ивейн понял, как же ему хотелось пить от духоты и волнения. Слегка кисловатый напиток освежал и оставлял на языке вяжущий привкус. Ивейн пил медленно, собираясь с мыслями, и отодвинул чашку, только когда она опустела больше чем наполовину.
Староста терпеливо ждал, не сводя с него пристального тревожного взгляда. Сам он даже не притронулся к морсу, так и вертел чашку в грубых пальцах.
– Я хотел поговорить о вашем ритуале… жертвоприношения, – ему не удалось скрыть гнев и презрение в голосе, и староста только сильнее сгорбился, напряг плечи, как зверь перед броском. – Сколько лет назад ваши девушки перестали возвращаться
Староста долго молчал, внимательно вглядываясь в лицо Ивейна. Видать, всё ещё ждал упрёка в обмане. Или того, что Ивейн потребует, чтобы в жертву принесли его дочь, а не Зимцерлу. Но раз была возможность навсегда прекратить это варварство, то Ивейн не собирался её упускать.
– Да уж больше пяти лет минуло, – наконец проворчал он и опустил глаза в чашку. – Шесть или семь. Как раз по зиме из Звечанки – это к северу деревня, покрупнее, с ярмаркой даже – вести пришли, что боги гневаются и жертву требуют. А тем же летом как раз и первая девка не вернулась. Стоянова племянница младшая, как сейчас помню, бойкая девчушка, тогда как раз заневестилась…
Он рассказывал обстоятельно, вдумчиво, время от времени бросая на Ивейна короткий взгляд и тут же снова отводя глаза.
– …мы тогда с собаками лес взялись прочёсывать, да они, не доходя до проклятой поляны, выть начали и с поводков рваться. А когда ближе подошли, то и людей такая жуть взяла, что ясно стало – боги нашу девку забрали.
– Боги, – хмыкнул Ивейн и потянулся за пирожком, начал ломать его в пальцах. – Вы так из-за вестей из Звечанки решили?
– Так всё одно к одному сошлось: и беды у звечан, и жуть эта на поляне, и то, что и духу от девки не осталось. Не сама она оттуда ушла, а больше никаких следов вокруг и не было. Да и волхва потом из города пригласили, старого, который ещё в Смиловце – это к востоку соседи наши – ещё первый сруб благословлял. Вот он и разъяснил нам всё, что богам жертва нужна, что грешны мы перед богами сильно, мало чтим, законы их нарушаем… а как их не нарушишь, если богов много, и законы их один другому противоречат? Велес велит каждую животину беречь, а Перун жаркой крови требует, и как тогда быть?
Ивейн сжал переносицу. Было душно, невыносимо, и с каждой минутой всё тяжелее давалось дышать, словно жарко натопленная печь гнала в избу угарный газ. Глаза слипались, и каждая связная мысль давалась с большим трудом. И зачем он о богах заговорил? Ведь о другом хотел…
– А вы не думали, – медленно, словно с трудом вспоминая каждое новое слово, произнёс Ивейн, – что это не боги с вас жертву требуют? Что это кто-то прикрылся ими, чтоб свою злую волю вам навязать? Мало ли колдунов на свете?
Вообще ни одного, но как удобно, что аборигены в них верят! Порывшись в карманах, Ивейн приподнялся на лавке и со стуком положил перед старостой генератор. Когда усаживался обратно, его повело в сторону, пришлось до боли в пальцах вцепиться в столешницу. Да откуда эта духота?! Гроза, что ли, идёт?
– Это я на вашей поляне нашёл, – пояснил он, уже не находя сил, чтоб вдумчиво подбирать слова. – От этой штуки вам так страшно было. Сходите теперь на вашу поляну, хоть с собаками! Кто-то просто крал ваших девиц, колдовством вас отвадив, а вы и не пытались ничего сделать! Так что это не богам жертвы нужны! Можете больше не водить девиц в лес!
Староста хмурился и переводил взгляд с разговорившегося Ивейна на генератор и обратно. Видно было, что неуютно ему рядом с непонятной, колдовской вещью сидеть, даже отодвинулся от него подальше.
–
Опасные ты слова говоришь, милсдарь лекарь, – серьёзно сказал староста, явно не спеша всё слепо отрицать, как Ивейн того боялся. Неужели прислушался и поверил, неужели получилось? – Да откуда знать тебе, что штука эта – не божественная?Ивейн с трудом подавил зевок и потёр слипающиеся глаза. Чтоб освежиться слегка, залпом допил морс, прежде чем ответить:
– Мы, лекари… вы же сами нас едва ли не за колдунов считаете, мол, знаем много… вот, знаем… делают такие штуки те, у кого помыслы злые…
Слова путались, разбегались, оставляя во рту только вяжущий вкус морса, который становился всё сильнее и сильнее, вот уже и ни звука не выдавить, языком не пошевелить. Моргать – и то, через раз удается, всё плывёт и двоится, видно только, как серьёзно и мрачно смотрит староста, как головой сокрушённо качает. Говорит что-то, а не разобрать уже толком, только отдельные слова сквозь марево пробиваются, да смысла в них никакого:
– Спи, милсдарь… понять должен… дочь защитить. Богов злить не хочу… ох, сохраните, добрые боги… проснулся бы завтра… не слишком ли много дурмана плеснул…
А потом тишина так плотно залепила уши, словно звуков и вовсе на свете не было. Ивейн попытался усилием воли распахнуть глаза, да последнее, что увидел, как к лицу дощатый пол приближается.
Удара он уже не почувствовал.
Праздник начался, когда солнышко за холмы на той стороне реки нырнуло, в багряный окрасив облака и неспокойную, быструю воду. Зимцерла поёжилась, накрутила нервно на пальцы длинный хвост пояска, затянула посильнее, так, что плетёный узор на коже отпечатался. Она сидела на самом краю бисова обрыва, бесстрашно свесив ноги вниз и бросая на воду уже пожухшие цветы из венка.
За спиной всё громче и громче звенели смех и песни – Купала на пороге, жги огонь, славь жизнь, радуйся!
Зимцерла не могла радоваться. Даже убедить себя, что долг деревне отдаёт, что благодарностью платит людям, что ей жизнь спасли, – и то не могла. А всё из-за лекаря этого! Вот зачем, зачем она его слушала, с ним говорила? Зачем поверила, что сама она – ничуть не хуже остальных, что тоже заслуживает того, чтобы жить?
Позади раздались шаги, медленные и тяжёлые, кто-то поднимался к ней – видать, нашли крайнего, чтоб за ней послать, а то как же, праздник, да без главной жертвы!
Она распрямила плечи, вскинула голову, но не обернулась, так и прикипела взглядом к холмам на том берегу. Ждала, что её окликнут, с уважением, с шуткой ли, но шаги звучали всё ближе и ближе, пока с тяжёлым вздохом рядом с нею не уселся староста.
Зимцерла скосила глаза на приёмного отца, но ничего не сказала. Нечего ей сказать ему было. В конце концов, это он её обрёк, это он предложил ей собою Боженку заменить и Березнице за её щедрость отплатить и от гнева богов защитить. Ну да, староста же, в первую очередь должен о всей деревне думать, а не о дочерях.
– Зимушка. – Голос его звучал тихо, подрагивая, как сквозь слёзы. – Как ты?
Она только плечом дёрнула. Мол, сам догадайся. И всё же потеплело слегка на сердце: печалится приёмный отец, горюет, сам своему долгу, поди, не рад. Захотелось кинуться ему на грудь, прижаться лицом к плечу, от всего мира прячась, как в самые первые дни в деревне. Обернулась к нему Зимцерла – да так и застыла.
Он не смотрел на неё, взгляд отводил, хмурился, и ни тепла, ни жалости не было в его лице.