Когда не горят костры
Шрифт:
Но если это правда… если у неё обнаружатся совпадения и в генотипе… то это наконец поставит точку в долгих распрях между теми, кто готов обучать аборигенов, чтобы вывести их на свой уровень, и теми, кто считает это бесполезной тратой ресурсов. Это будет воистину самое значимое открытие за последние несколько десятков лет!
Но, конечно, самым вероятным было то, что ему всё почудилось. Всё-таки без чуткого медицинского осмотра и тем более анализов делать какие-либо выводы было попросту глупо.
Ивейн отложил карандаш и с нажимом растёр лицо. Сейчас гадать бесполезно. Он выплеснул свои разрозненные подозрения, успокоился, и теперь ему остаётся только ждать вечера, когда семейство старосты явится на осмотр.
Тогда-то
За дверью заскрипели половицы под легонькими шагами старухи, и Ивейн поспешил спрятать блокнот поглубже в сумку. Не прочитает, конечно, откуда аборигенам язык станций знать, но что-то свербело внутри и требовало прятать свои домыслы подальше от чужих глаз.
Так, надо постараться выкинуть странную девушку из головы и сосредоточиться на деле. Наставник всегда удивительно обтекаемо описывал их практику: помогаешь всем, кто того просит. А если никто не просит? Просто подождать, пока весть о нем по всей деревне разлетится, или лучше самому её обойти?
Ивейн тронул пальцем мерцающий лекарский знак, который ему наставник передал. Жаль только, вместе с ним и опыт не передался: сколько в зелёные камни пальцем ни тыкай, умнее не станешь.
Ещё немного поколебавшись, он всё же вышел на кухню, решив для начала хозяйку расспросить о том, как деревня живёт. Она как раз возилась у печи, тихонько напевая под нос простенькую мелодию. Услышав его шаги, она обернулась и охнула:
– Где ж ты так замараться успел, милочек? Или глаза мои стали совсем слабые, что сразу не углядела?
Ивейн рассеянно взглянул на вымазанные жирным графитом руки и вспомнил, как ими растирал лицо. Да уж, хорош! Попытался рукавом стереть пятна, но, судя по причитаниям хозяйки, только хуже сделал.
– Вот что, милый, – сказала она твёрдо. – Сядь-ка на лавку и не трожь лицо. Сейчас я мыльню тебе подготовлю, как раз вода нагретая стоит. И одёжку свою пыльную сменишь.
Ивейн не стал с нею спорить. Начнёт объяснять, что чистая на нём одежда, с утра свежую надел и по лесу не больше десятка минут шёл, так только больше вопросов возникнет. Не объяснять же им, что у него флаер едва ли не у опушки припрятан?
Пока хозяйка возилась в пристроенной к дому мыльне, из-под печи выглянуло большеглазое пушистое существо. Повело треугольником блестящего носа, потянулось к мисочке молока у печи, но заметило Ивейна и тут же шмыгнуло обратно под печь. Только лапка с ловкими когтистыми пальчиками высунулась и блюдечко в темноту потащила.
Надо же, домовой! Считалось, что они показываются на глаза только любимым хозяевам и то, не иначе как ночью, но наставник всегда подозревал, что аборигены сами их стараются не замечать, свои ритуальные табу соблюдая. Для них это странное маленькое существо, с ног до головы покрытое шерстью, с длинными руками и вечно согнутыми ногами – священный дух предков, хранитель дома.
Вот только исследователи давно отловили парочку и выяснили, что это – не более чем мутировавшие и резко поумневшие после катаклизма кошки. И им, пожалуй, повезло гораздо больше, чем прочим животным.
Остальных катаклизм исказил сильнее. Хотя честнее будет сказать – изуродовал. Гигантские змеи, волки, с вывернутой наизнанку шкурой, обезумевшие медведи – и это только то, что Ивейн своими глазами видел. Наставник как-то рассказывал, что в северных регионах, которые пострадали от катаклизма гораздо сильнее, ему встречались существа с двумя, а то и тремя головами: рядом с нормальной на слабой безвольной шее висела недоразвитая сестра, уродливая и шишковатая.
Людям, в некотором смысле, пришлось проще всех: никаких видимых мутаций. Вот только, судя по записям наблюдателей, резко сократился срок жизни и появились новые болезни неясной природы, у которых не удавалось установить возбудителя. Интересно, дочь старосты – уж не такой ли
случай? Если ему удастся вылечить её и выявить этого нового неуловимого возбудителя, то это прославит его имя! Ну хотя бы в научной среде. И наставник будет доволен…Ивейн размечтался и не заметил, как вернулась хозяйка.
– Всё готово, милый, можешь идти, – она ласково улыбнулась. – Я и водичку приготовила, и веничек, и мыльный корень – всё, чтоб банник доволен был.
Тут она заметила, как из-под печи выглядывает опустевшая миска и всплеснула руками:
– Ох, суседушко сегодня рано проголодался, не иначе, знак подаёт, вот знать бы: к добру или к худу?
И она снова заворковала у печи, пытаясь в поведении кошки верные приметы высмотреть.
Ивейн криво улыбнулся и поспешил выйти в сени. Всякий раз, когда аборигены демонстрировали первобытную веру в духов места и прочее мракобесие, он ощущал только снисходительное превосходство – как и эволюционисты. Не хватало ещё вслед за ними начать считать аборигенов за животных! Да, людей, которые во время катаклизма оказались на космических научных станциях, мутации не затронули, они сохранили и долгий срок жизни, и иммунитет к подавляющему числу заболеваний. Тем, кто находился на земле, повезло меньше. И если на станциях росло лишь третье поколение после катаклизма, и ещё были живы те, кто видел его своими глазами, то внизу сменилось уже поколений шесть, не меньше. Не уцелело ни одного крупного города, развалины заводов зарастали кустами и сорняками, а людям пришлось вернуться к примитивному натуральному хозяйству и охоте.
Вот только это всё ещё не повод считать их едва ли не прошлой ступенью развития. Не этому его учили, не этому! Если б наставник узнал, что у него в принципе появляются такие эмоции, то был бы сильно разочарован!
«Да, аборигены утратили почти все знания о прогрессе, и наши компьютеры для них – непонятная диковинка, – говорил он. – Но разве это делает нас чем-то принципиально лучше? Разве это значит, что есть области, которые им вообще недоступны? Возьми их ребёнка, воспитай на станции – и он будет неотличим от нас. А при постоянном наблюдении и отсутствии загрязнённой среды вокруг, удастся справиться и с ослабленным здоровьем. К тому же, подумай, смог бы ты сам в одиночку выживать внизу, без нашей техники? Искать съедобные ягоды и грибы, не плутать по лесу без навигатора, рубить деревья и строить из них хотя бы самые примитивные шалаши? Сомневаюсь, мой мальчик, ведь этому тебя не учили. Но разве это значит, что ты хуже их?»
Вовремя он это вспомнил. Едва он открыл дверь бани, как ему в лицо дохнуло крепким жаром, от которого сразу бросило в пот. На лавках, устланных душистыми травами, лежали веники. Ивейн покосился на них, но брать не стал, слишком смутно понимая их предназначение. Хорошо, что ему сейчас одному мыться – местные либо засмеяли бы его, либо оскорбились за пренебрежение к традициям.
Когда он вернулся в избу, на лавке напротив красного угла уже сидела молодуха с косой, уложенной вокруг головы. Тонкие руки в защитном жесте она сложила на округлившемся животе. Опытным взглядом Ивейн подметил и мешки под глазами, и отёчные ноги, выглядывающие из-под юбки.
– Доброго дня, почтенная, – доброжелательно улыбнулся он. – Вам моя помощь нужна?
Она зарумянилась и кивнула:
– Ясного денёчка вам, милсдарь лекарь. Ружана я. Вот, дитёночка уже шестой месяц ношу, да что-то в последние дни дурно мне и тяжко.
Ивейн сел напротив, ощупал запястья и лимфоузлы на горле женщины.
– Как я понимаю, обычные отвары из трав вам не помогают?
– Нет, милсдарь лекарь, хотя и сама заваривала, и ятровку просила – рука у неё лёгкая, кому лекарство поднесёт, тому враз легчает, да что-то не чувствую себя лучше. Да и… – она замялась и замолчала, отвела взгляд, румянец на щеках сменился густой краской смущения.