Когда не горят костры
Шрифт:
Утро подступало стылое и ясное, но Марек уже не ощущал морозца – настолько окоченел. От взгляда на выбеленную инеем землю в горло вцепился страх – кмету поблазнилось, что снова он видит мир чёрно-белым, обращённым обратной своей стороной. Но над серебристой землёй вздымалось чистое блеклое небо, едва озарённое первыми лучами солнца, ещё не поднявшегося из-за горизонта.
И красное на инистой белизне казалось особенно ярким.
Марек поспешно зажмурился, пытаясь обуздать тошноту. Желудок конвульсивно сжимался, слюна во рту кислила. Надо отвлечься. Смотреть на ужасающе глубокое небо, на котором и следа нет от ночной
Всё ещё оглушённый ночным гвалтом, Марек не сразу услышал, как хрустит обледеневшая трава под копытами Уголька. Конь фыркнул и ткнулся носом в плечо, от влажного дыхания шкура у ноздрей побелела от изморози.
– Ты не оставил меня, приятель? – хрипло спросил Марек, с трудом поднимаясь на ноги.
Иноходец снова фыркнул и нетерпеливо ударил копытом. Только сейчас Марек заметил, как тяжело дышит конь, как ходуном ходят его бока, как влажно блестит от пены черная шкура.
– Где же ты был?
– Не иначе нас звал.
Чужой насмешливый голос разрезал тишину, и Марек вздрогнул, обернулся, не веря глазам своим. Как он мог их не заметить? А ведь лучшим из разведчиков себя мнил!
Их было не много – воевода привёл только самых доверенных. Черно было лицо дядьки и не сулило Мареку ничего хорошего. Рядом с ним на кряжистом тяжеловозе ехал птицелов, с головой закутанный в плащ, а позади, отставая на два корпуса – оба векшицы и несколько разведчиков.
Марек сглотнул, неловко потрепал по шее Уголька, когда тот снова ткнул носом в плечо. Не объяснишь же глупому коню, что не подмогу он с собой привёл, а судей и палачей.
Белый Ворон спрыгнул с коня, шагнул к Неясыти, но Марек заступил ему дорогу и набычился. Не время сейчас обвинениями бросаться, да голословными – скажут, в уме повредился, рябинную ночь под грозовым небом встречая. Но и делать вид, словно ничего не знает, кмет не мог. Векшица взглянул ему в лицо, вздрогнул и отступил – понял, что Мареку всё известно.
Одно кмета радовало – при воеводе и птицелове не осмелятся братья-Вороны ничего Неясыти сделать.
– Я не позволял тебе покидать лагерь, сынок.
От низкого голоса воеводы Марек вздрогнул, как земля дрожала под ударами грома. И возразить нечего.
Виновато склонив голову, Марек покаянно вздохнул:
– Виноват, воевода, что приказа ослушался. В воле твоей как угодно…
– Оставь его, Рогвальд, – тихий сиплый голос хлестнул, как плеть. – Это я его позвала.
Марек обернулся так резко, что едва на ногах удержался. Неясыть стояла за его спиной, спокойная и ровная, и только проплешины в волосах и тёмные пятна крови на искромсанной одежде говорили о том, насколько ей худо.
Всеслав едва заметно тронул пятками бока коня, и тот послушно шагнул вперёд. Птицелов скалою навис над Мареком и Неясытью, и кмет чувствовал на себе его колкий внимательный взгляд.
Птицелов не сводил глаз с него, однако обращался к Неясыти. Голос его скрипел, словно старое дерево в бурю.
– Что ж ты, женщина, звала юнца безусого, а не своих братьев? На кочевников навести, на квилита указать? Так сама видишь – не осталось от них ничего.
– Так я и тебя звала, Всеслав, – с вызывающей насмешкой ответила Неясыть, вцепилась в плечо Марека, чтоб не упасть. –
Я всех звала. Да откуда мне знать, то ли этот птенец оказался чутче всех, то ли остальные отзываться не захотели!Вороны переглянулись, лицо Чёрного заострилось ещё сильнее. Вот и обвинение из уст векшицы прозвучало, дальше только птицелову судить, кто прав, кто виноват. Но тот только плечом дёрнул.
– Зачем же звала его? Да ещё и в истинную рябинную ночь?
– Так если б не он, птицелов, я б и до наступления ночи не дожила! – Неясыть улыбалась спокойно, щурила дымчатые глаза, а Марек даже сквозь одежду чувствовал, какие же ледяные у неё ладони, словно только из могилы встала. – А раз он меня спас, да по моей вине в степи оказался, пришлось птиц да нечисть заклясть, чтоб его не тронули.
Птицелов резко спрыгнул на землю, шагнул вперёд, навис над Мареком – выше на голову оказался. Капюшон слетел, обнажив жуткое лицо – не лицо даже, а лик, в древесной коре вырезанный. Морщины легли глубокими ранами, в уголках рта застыла тёмная смола. Нос и скулы неведомый резец едва наметил, и только глаза были живыми, человеческими, серо-зелёными. И оттого ещё страшнее делалось.
– А стоило оно того, женщина? – Тут только Марек заметил, что не зовёт её птицелов ни Неясытью, ни векшицей. – Стоило одну его жизнь такой ценой откупать? Чем ты осталась, глупая? Не человек, не птица, не с именем, не безымянная. Больше сотни лет прожила – и всё ради чего? Чтоб в два раза быстрее иссохнуть? От богов ты однажды отреклась, а теперь и от хозяйки своей. После смерти кто тебя заберёт?
– Не твоя беда, Всеслав. – Неясыть гордо вскинула голову, едва заметно вздрогнув от боли, только Марек почувствовал. – Уж найдётся кому.
– Да, – покорно согласился птицелов. – Не моя беда. И кого ты не дозвалась – тоже не моя.
Он развернулся и ушёл как ни в чём не бывало, взобрался на коня, и даже тяжеловоз поначалу ноги подогнул, вес его на себя принимая. Вороны переглядывались неуверенно, страх сменялся облегчением. На Неясыть они не смотрели, а если взгляд ненароком падал, то тут же спешили глаза отвести.
Марек рванулся вперёд, окликнуть птицелова, но Неясыть до боли впилась в его плечо. За одной маленькой ложью тянулась другая, а признаешься, что сам на помощь Неясыти кинулся, да преданной и израненной нашёл, так спросят – а как выжил в безумстве рябинной ночи? Как вышло, что птицы тебя не тронули?
Воевода хмурился недовольно, но больше не гневался, а во взгляде его чудилась Мареку даже лёгкая гордость. Мол, племянничек-то лучше прочих оказался, жизнь векшице спас. А что там птицелов говорил – так его ли, воеводы, ума дело? Не ему в кружева божественной лжи лезть, в чародейских тайнах разбираться.
Кивнул только Мареку, мол, не отставай, и развернулся обратно, дружину к Вежнице вести. Марек долго смотрел ему в спину, а на сердце словно камень лёг, тяжёлый и холодный. Хоть и знал кмет, что ни слова правды не было в словах Неясыти, а всё равно вина в душу змеёй впилась.
– Почему? – тихо спросил он, когда всадники отъехали далеко. – Почему ты лгала птицелову, почему меня выгораживала?
Теперь, когда никого не осталось рядом, Неясыть тряслась и едва на ногах стояла. Марек подхватил её на руки, усадил перед собой на Уголька. Прижал к себе спиной, пытаясь отогреть, только сам ничуть не теплее был.