Чтение онлайн

— О! Мигалка, — прошептал Ян Феде в ухо.

— Какая мигалка? — не понял Литвинов.

— Ну скорая помощь, — пояснил Ян.

Федя едва сдержал приступ смеха. Шишка действительно очень походила на сирену скорой помощи.

Профессор начал играть. Играл он «Лунную сонату» Бетховена и, надо сказать, играл из рук вон плохо. Ян наконец с интересом начал смотреть на происходящее на сцене. Пианист, картинно закатывая глаза, мерно вращался вокруг своей оси, изображая полную погруженность в музыку.

— Интересно, сколько надо было выпить, чтоб так шататься? — тихо прошептал Ян Феде.

Тот

уже и так задыхался от хохота.

— Это он нас гипнотизирует. В транс вводит, — не успокаивался Ян.

Феде казалось, его сейчас порвет. Спиной ощущая гневные взгляды педагога, он никак не мог взять себя в руки и успокоиться. Усугубляло ситуацию еще то, что рядом так же давился от смеха Ян. Литвинов закрыл глаза и сосредоточился на дыхании. К концу первой части он смог немного справиться с собой и теперь неподвижно сидел, боясь даже шелохнуться. Казалось, если пошевелиться, смех снова прорвется наружу.

Началась вторая часть. Играл профессор безобразно. Федя вспомнил, что Лист, кажется, называл эту часть «цветком между двумя безднами». Невольно подумалось: в данном случае цветок — обезвоженный сморщенный кактус. Образ представился слишком ярко и мгновенно трансформировался в совсем уж неприличную ассоциацию. Случайно вырвалось что-то наподобие хрюканья, рядом, не сдержавшись, так же хрюкнул Ян. Сидевшая сзади тетка нервно сделала ребятам замечание, но это не помогло. Смех был словно болезнью, с которой невозможно справиться. Ну почему так смешно именно тогда, когда смеяться категорически нельзя?!

Апогей начался в финале. Несчастный профессор, не попадая в половину нот, скомканно изображал пассажи. При этом он, склонившись над инструментом, почему-то совсем не в такт музыке сильно тряс головой.

— Щас мигалкой об крышку стукнется, — шепотом выдавил Ян.

Федя, красный как помидор, только слабо махнул рукой в сторону друга. Когда он наконец смог поднять глаза и решился посмотреть на сцену, профессор, с еще большей амплитудой потрясая головой, в экстазе доигрывал сонату.

— Смерч на помойке, — прокомментировал Шабуров.

Согнувшись и зажав рот рукой, Федя сидел до самых аплодисментов.

Объявили антракт. Федя с опаской оглянулся, и опасения тут же подтвердились: Андрей Николаевич бросал на него испепеляющие взгляды. Смех мгновенно прошел. С камнем на сердце Федя вышел в коридор. Возможности тихонько смыться уже не было.

— Федя, постой, — гневный голос прогремел как приговор.

Подросток стушевался под тяжелым взглядом педагога. Ян, присмирев, стоял рядом.

— Объясни мне, пожалуйста, как можно подобным образом вести себя на концерте?! Я просто в шоке! Не можешь вести себя нормально — лучше вообще на концерт не ходи! И к вам, молодой человек, это тоже относится, — последняя фраза была адресована Шабурову. — Это просто верх неуважения и к выступающему, и к слушателям! Мне настолько за тебя стыдно — слов нет!

Федя виновато опустил голову:

— Извините.

— Что мне твои извинения? Еще раз что-либо подобное увижу — вылетишь из моего класса навсегда. Понял?

— Да.

— Иди.

Федя с Яном отошли к окну. Посмотрели друг на друга, не выдержали и расхохотались.

— Федя, привет! —

послышалось за спиной.

Литвинов обернулся. Прикрыл на мгновение глаза и снова открыл. Нет, не показалось. К ним подошли Тоня вместе с Рашевской. Федя до того растерялся, что в горле будто выключили звук.

— Да… привет, — еле выдавил он из себя.

— Привет, — поздоровалась Ирина и удивленно спросила Тоню: — А вы что, знаете друг друга?

— Ирин, это наш клавишник, ну, я тебе рассказывала… — Тоня почему-то смутилась и как-то странно посмотрела на Рашевскую, из чего Ян сделал вывод: тема неоднократно обсуждалась. Федя никаких выводов сделать не мог: мозги сильно заклинило.

— Да? — Ирина крайне удивленно взглянула на Федю, будто впервые заметила его реальное существование. — Ничего себе… Тоня, мы в одном классе учимся.

— Серьезно? — Тоню явно не обрадовала эта новость.

— А ты, значит, солистка? Тоня? — вмешался в разговор Ян.

— Да.

— Очень приятно, — тон Шабурова был наполовину шутливым — наполовину галантным, — весьма наслышан. Я Ян! — последние слова юноша произнес с подчеркнуто немецким акцентом. Все расхохотались.

— Мне тоже очень приятно, — сквозь смех пробормотала Тоня.

— Госпожа Рашевская, позвольте спросить, — Ян продолжал в том же духе, — а откуда же вы знаете эту очаровательную даму?

— Ян, прекрати кривляться, а? Мы с Тоней с пяти лет друг друга знаем, это моя самая близкая подруга. У нас родители дружат. Они даже всей семьей в Париж к нам приезжали, когда мы там жили.

— М-да, — резюмировал Шабуров, — мир тесен.

— Согласна. Ладно, ребята, мы пойдем, второе отделение скоро начнется.

— Да, конечно, — растерянно и куда-то в сторону произнес Ян. Его посетила гениальная идея.

После концерта Шабуров взахлеб убеждал Федю:

— Ты только пойми, какой шанс! Все же складывается лучше некуда! Ты ведь Тоню теперь каждый день видишь. Поговори с ней и все.

— Ян, ты не понимаешь.

— Это ты не понимаешь! Она Рашевскую сразу убедит!

— Я уже сто раз говорил, что не хочу Ирину в это впутывать. Мне противно!

— Ну тогда забудь вообще об этой затее. Другого варианта нет и не будет. Ты никак больше не докажешь. Никак.

— Ну и не надо ничего доказывать.

— Ты пойми, они ведь с Бочковым встречаются. А если все получится и она узнает о нем такое, думаешь, ей это понравится? И она по-прежнему будет хорошо к нему относиться? Это шанс для тебя: и показать ей, кто есть Бочков на самом деле, и себя в ее глазах реабилитировать.

Федя задумался. Ян, бесспорно, был прав.

— Хорошо, — произнес наконец Литвинов, — я поговорю с Тоней.

— Надо же, дошло… — удовлетворенно улыбнулся Ян. — Ты только не проговорись сразу, что знаешь про Рашевскую. Ну, что она в лагерь поедет. Здесь как-то по-умному надо все сказать.

— Да понял я, не совсем же идиот.

— Кто тебя знает…

— Да иди ты, Ян!

— Ладно, все, молчу.

Федя подошел к Тоне после репетиции:

— Тонь, мы можем поговорить?