Карта неба
Шрифт:
Шеклтон загадочно хмыкнул, то ли соглашаясь с Чарльзом, то ли, напротив, выражая свое несогласие.
Пошел дождь, один из тех странных дождей, что в последнее время стали весьма частыми. Каждые два или три дня с неба начинали сыпаться мелкие кристаллики зеленого цвета, переливавшиеся, словно драгоценные камешки, и земля мгновенно оказывалась укутанной хрустящим и скользким зеленым покрывалом, напоминавшим кожу гигантского насекомого или рептилии. Эти кристаллики быстро таяли, испуская тонкие струйки ядовитых паров, которые в два последующих дня окрашивали туман в изумрудный цвет, в то время как образовавшаяся в результате таяния зеленоватая вода смешивалась с глиной, порождая что-то вроде мха с мерзким запахом, и из него потом вырастали странные растения — они жадно приклеивались к земле или любой другой поверхности, где продолжали расти в виде отвратительной паутины. Никто из узников никогда не видел ничего похожего на эту омерзительную зелень, постепенно захватывавшую лагерь и покрывавшую камни и деревья темно-зеленым налетом. Вдоль границ лагеря, там, где застаивались зеленоватые талые воды, также проросли эти ужасные растения, которые
Они поднялись и, закрываясь от зловредных камешков, больно барабанивших по голове, присоединились к остальным заключенным, которым марсиане начали раздавать ежедневные задания. Чарльза назначили на один из ярусов башни, и, как всегда, работа довела его до изнеможения, но он был даже рад этому, потому что, помимо всего прочего, она не давала ему ни о чем думать. Оказавшись снова в камере, он вытащил дневник и продолжил свою историю с того места, на котором остановился.
Когда исчезла возможность доставить подкрепление из будущего, Шеклтон снова завел унылую песню: уверял, что никакой он не герой и ничего не сможет сделать без своего оружия и своих людей, а я всякий раз был вынужден напоминать ему, что он уже уничтожил треножник без чьей бы то ни было помощи, используя лишь свой выдающийся стратегический ум. Кстати, ничего страшного нет в том, что мы не сможем отправиться в 2000 год. Разве он не сумел сформировать в будущем храброе войско чуть ли не из горстки истощенных людей, которым удалось выжить? Так вот, мы сделаем то же самое: отыщем среди развалин способных и мужественных людей, из которых он мог бы вылепить, как из глины, участников сопротивления, воинов, до конца преданных делу, ибо я не сомневался: как только люди узнают, кто он такой, они пойдут за ним хоть в ад. В конце концов, после бесконечных уговоров и заверений, что всеобщее недовольство легко позволит создать целую армию, я добился того, что он вышел из подавленного состояния и проявил известную готовность сражаться, хотя категорически потребовал, чтобы, прежде чем приступить к активным действиям, мы заехали в Квинс-Гейт и убедились, что с нашими женами и друзьями все в порядке. Он сильно беспокоился за Клер, и тут я понял, почему великие герои почти всегда бывают одинокими людьми. Любовь делает их уязвимыми. Я мало что знал о частной жизни капитана Шеклтона в 2000 году, по крайней мере, ничего такого, что не входило бы в его краткую биографию, которой мистер Мюррей угощал путешественников, перед тем как усадить их в «Хронотилус», но похоже было, что в своем времени капитан был человеком угрюмым и одиноким, с сердцем, переполненным гневом и жаждой мести, к тому же навсегда закрытым для любви, не имеющим подруги, которая могла бы разделить с ним ужасное бремя защиты человечества. Однако теперешний Шеклтон, тот Шеклтон, который жил среди нас, был влюбленным человеком, который превыше всего на свете ставил свою Клер. Я смиренно вздохнул, так как не мог ему сказать, что он должен забыть свою жену раз и навсегда и что герою должно быть запрещено влюбляться, пока он исполняет свой долг. Поэтому я согласился как можно скорее вернуться в дом моего дяди, но уговорил его прежде отыскать какую-нибудь возвышенную точку, с которой мы могли бы увидеть панораму Лондона. Это позволило бы нам составить гораздо более точное представление о развитии и масштабах вторжения и понять, как лучше добраться без помех до Квинс-Гейт, а также спланировать наши дальнейшие действия. Мы решили направиться в Примроуз-Хилл, на тот естественный балкон, нависший над городом, где любили проводить воскресные дни лондонцы, для чего им приходилось пересечь Сохо и Юстон-роуд. Это было самым верным решением, так как мы встретили там еще одну группу людей, которым тоже удалось пережить роковую ночь. Перенесенные ими страдания и вид побежденного Лондона, открывавшийся с холма, погрузили их в такое уныние, что они явно нуждались в герое. И я привел им лучшего из лучших.
В группу входили писатель Герберт Джордж Уэллс и его супруга Джейн, с которыми я имел удовольствие познакомиться несколько лет назад при обстоятельствах, не имеющих отношения к этому повествованию; красивая американская девушка по имени Эмма Харлоу; прислонившийся к дереву пьяный молодой человек, впоследствии представившийся нам как агент Скотленд-Ярда Корнелиус Клейтон, и настоящий призрак, мистер Гиллиам Мюррей, которому я, оправившись от изумления, обрадовался не только потому, что восхищался Властелином времени, но и потому, что был уверен: подобная случайность — еще один знак того, что мы на правильном пути к нашей подлинной судьбе. Разве не символической была встреча с человеком, который способствовал тому, чтобы капитан Шеклтон познакомился с Клер
и именно поэтому находился сейчас среди нас? Однако, как я уже говорил, эта группа находилась в страшно подавленном состоянии, что неудивительно: с вершины холма было видно, что треножники появились повсюду и с медленной скрупулезностью жука-точильщика уничтожают город. Стремясь как-то приободрить встретившихся нам людей, я немедленно начал объяснять им — и надо признать, делал это чересчур театрально, — кто такой мой загадочный спутник. На случай, если этого окажется недостаточно, я рассказал им, как капитан Шеклтон у меня на глазах уничтожил треножник, снабдив свое повествование столькими захватывающими подробностями и вложив в него столько пыла, что мне позавидовал бы любой трубадур из тех, что в старину забавляли детей на площадях. К сожалению, присутствие капитана Шеклтона не произвело на них того впечатления, на которое я рассчитывал. Когда я закончил рассказ о его подвигах, Мюррей посмотрел на капитана испытующим взглядом, но потом шагнул к нему, протягивая руку.— Рад познакомиться с вами, капитан Шеклтон, — произнес он.
Я наблюдал за их рукопожатием, показавшимся мне нескончаемым. На лицах обоих появилась особая торжественность, ибо не следует забывать, что Гиллиам проследил за жизнью капитана, причем без его ведома, через окно в будущее, и по этой причине Шеклтон прибыл в эпоху, где все знали о его подвигах, хотя он их еще и не совершил. Можно сказать, что в каком-то смысле они работали вместе, не подозревая об этом и не будучи знакомы друг с другом. Мюррей долго тряс руку капитану, после чего добавил, сопроводив свои слова широкой улыбкой:
— Ваше присутствие здесь для меня — приятный сюрприз. Даже представить себе не мог, что вы окажетесь в нашем мире.
— К сожалению, не могу ответить вам тем же, — на удивление сдержанно откликнулся Шеклтон. — Но думаю, вы поймете, что мне не слишком приятно знакомиться с человеком, превратившим мой поединок с Соломоном в цирковое представление на потребу скучающим аристократам.
Я не ожидал от капитана такого ответа, Мюррей тоже. Миллионер поджал было губы, но в следующее мгновение недовольная гримаса на его лице с поразительной пластичностью сменилась любезной улыбкой.
— Зачем было лишать англичан столь волнующей дуэли? Вы владеете шпагой с исключительным мастерством, капитан. И могу сказать, что в моем лице вы имеете вашего безоговорочного поклонника: мне никогда не надоедало наблюдать за вашей схваткой с Соломоном. Меня всякий раз восхищала ваша победа над столь грозным противником. Вы словно заговорены от смерти, если позволите такой комплимент. Кажется, что вас охраняют какие-то неведомые силы.
— Возможно, это объясняется тем, что мои соперники не так грозны, как вы полагаете, — холодно возразил Шеклтон.
— Вероятно, мы должны отложить этот полезный обмен мнениями до лучших времен, вам не кажется, джентльмены? — несколько раздраженно сказал Уэллс, кивнув на открывавшуюся с холма панораму города. — Боюсь, что нас ждут более важные дела.
— Вы совершенно правы, мистер Уэллс, — поспешно ответил Шеклтон. — По крайней мере у меня есть гораздо более важное дело, нежели вести спор с мистером Мюрреем. Моя жена Клер, женщина, из-за которой я оставил свою эпоху… находится внизу, в Квинс-Гейт, и мне хотелось бы немедленно отправиться за ней… — Затем, буравя писателя взглядом, что показалось мне несколько странным, он пробормотал: — Она верит в меня. И я бы ни за что на свете не хотел ее разочаровать… Вы можете меня понять?
— Ну разумеется, могу… капитан. Мы все вас понимаем, — медленно произнес писатель, взяв свою жену за руку, — и думаю, что выскажу общее мнение, если предложу двинуться туда как можно быстрее. Но после этого, полагаю, учитывая сложившееся положение, мы должны срочно покинуть город, как это делают, по-видимому, все. Пожалуй, стоит попробовать добраться до Ливерпульского порта и оттуда уехать, например, во Францию.
Нет нужды говорить, что этот новый план меня встревожил. Как же мы остановим нашествие, если сбежим из Лондона? Неужели капитан Шеклтон прибыл в нашу эпоху лишь для того, чтобы удирать от марсиан, словно боязливая барышня?
— Боюсь, джентльмены, что не смогу согласиться с таким планом, — заявил я. — Конечно, я благодарен вам за вашу готовность сопровождать нас в Квинс-Гейт и понимаю, что в сложившихся обстоятельствах самым разумным будет покинуть Лондон, но не думаю, что мы должны так поступить.
— Вот как? — удивился писатель. — Но почему?
— По причине, на которую я уже намекал раньше, мистер Уэллс, когда представлял вам капитана. Как мы имели возможность убедиться собственными глазами, в двухтысячном году нашими единственными врагами будут автоматы, а не марсиане, — стал объяснять я в который раз с ощущением, будто рассказываю несмешной анекдот. — И это может означать только то, что нашествие не будет иметь успеха. Кто-нибудь найдет способ разгромить марсиан, и я склоняюсь к мысли, что этим человеком станет капитан Шеклтон. Не верю, что его присутствие в нашем времени случайно. Убежден, что величайший герой всех времен сделает что-нибудь, чтобы изменить положение, и, разумеется, добьется успеха, да, собственно, он уже его добился.
Мюррей и Уэллс обменялись недоверчивыми взглядами, потом посмотрели на капитана, который раздраженно пожал плечами, и наконец взглянули на меня, причем с еще более скептическим выражением, чем моя жена. Это меня удивило, поскольку я был уверен, что такой умный человек, как Уэллс, сочтет мою аргументацию убедительной.
— Даже если ваша теория верна, мистер Уинслоу, — сказал писатель, — и всем нам хорошо известный двухтысячный год есть неизменная величина, поскольку в каком-то смысле, как вы правильно заметили, он уже состоялся, то все равно с нашествием может быть покончено тысячью всевозможных способов, причем даже без нашего вмешательства. Более того, если остановить захватчиков предназначено все-таки нам, то так оно и случится независимо от того, останемся мы в Лондоне или покинем город. А потому я настаиваю: мы должны выбраться из него, после того как побываем в Квинс-Гейт.