Чтение онлайн

Непрерывно кашляя, я пытался что-нибудь разглядеть за плотной завесой пыли, окутывавшей улицу. Когда она стала рассеиваться, мы, немногие уцелевшие счастливчики, с облегчением убедились, что никакой марсианин нашей жизни больше не угрожает: треножник был надежно погребен под горой обломков, так же как, к несчастью, и капитан Шеклтон. Со смешанными чувствами разглядывал я гигантскую дымящуюся могилу, из которой торчали две ноги треножника, составлявшие вместе нечто похожее на чудовищный крест. Здесь покоится будущий спаситель человечества, взволнованно и немного растерянно повторял я про себя, не зная, что и думать об этом происшествии, опровергавшем все мои рассуждения. Кто-то предложил прочесть молитву, но большинство из нас были слишком потрясены, чтобы последовать этому совету. И тут послышался какой-то звук, и с вершины могильного холма скатился вниз камень. Мы обеспокоенно уставились на начавшие подрагивать обломки, опасаясь, что это треножник пытается подняться, но его ноги оставались неподвижными. За первым камнем последовали еще два, потом еще и еще. И наконец чья-то рука сдвинула с места громадный камень, он медленно покатился вниз, потом рука возникла вновь, и вскоре мы увидели, как из каменного чрева медленно вылезает Шеклтон, чудесным образом целый и невредимый. Я с радостью глядел на него, не веря своим глазам. Боже милостивый, разве такое возможно? Он жив! Капитан был жив! Когда потрясение прошло, все разразились ликующими возгласами и аплодисментами. Несколько человек, включая меня, приблизились

к холму. Я все никак не мог поверить, что капитан не погиб под развалинами здания, но когда подошел поближе к дымящимся обломкам, то, вглядевшись в них, понял, как ему удалось избежать неминуемой гибели: его спасла арка, под которой образовалось что-то вроде укрытия. Он сидел там, как птичка в клетке, и благополучно пережил обвал здания. Мы окружили холм, и я с удовольствием присоединился к общему ликованию, восхищаясь, как и все, поразительным подвигом капитана — подвигом, который развеял мои последние сомнения относительно его истинной личности. А тем временем он неловко спустился вниз, стряхивая пыль, пропитавшую его костюм. И, слегка пошатываясь, направился к экипажу в сопровождении восторженных почитателей — они старались пожать ему руку и ухитрялись даже в порыве энтузиазма похлопать его по спине, и тогда облачка пыли извергались из его пиджака, как будто под одеждой у него была спрятана паровая машина. Добравшись наконец до экипажа, Шеклтон забрался в него, помахал рукой и решительно уселся на одно из сидений, готовый ехать дальше. Я сел рядом. Как я мог предположить, что он собирается бросить нас на произвол судьбы? Наоборот. Пока все мы в отчаянии искали путь к бегству, Шеклтон успел взвесить ситуацию своим умом человека из будущего: он понял, что треножник неуязвим, обследовал улицу, бросил беглый взгляд на близлежащие здания, обратив особое внимание на одно из них, то, что держалось на шести колоннах, и, наконец, прикинул, возможно ли укрыться под одной из арок. Но Шеклтон обладал не только умом выдающегося стратега, но и необходимой отвагой, чтобы осуществить столь дерзкий план, придуманный им в считанные секунды. Без тени сомнения он продемонстрировал свою сноровку и превосходные физические данные, ибо в том, что поначалу показалось мне неуклюжими прыжками, я обнаруживал теперь рассчитанные движения пантеры.

— Перестаньте смотреть на меня так, мистер Уинслоу, — сказал Шеклтон немного раздраженно, что я приписал его нервному состоянию.

— Капитан, я продолжал бы смотреть на вас, даже если бы мне выкололи глаза. То, что вы совершили, просто поразительно, такого я еще не видел. У вас поистине стратегический ум, а какое хладнокровие! Вы настоящий герой, — восторженно бормотал я. — Ну, а то, что вы в одиночку победили треножник, вселило надежду во всех этих людей. Боже… даже ко мне вернулась надежда!

— Мне просто повезло… — резко ответил он, пожав плечами.

Я покачал головой, тронутый его скромностью, и велел Гарольду снова развернуть экипаж и без всякой боязни следовать в Сохо, поскольку, пока этот необычайный человек с нами, ничего плохого приключиться не может. Кучер бросил на меня скептический взгляд, словно подвиг капитана не произвел на него ни малейшего впечатления, однако же без разговоров забрался на козлы и тронул с места лошадей.

Объехав погребальный костер, где был похоронен треножник, мы выбрались на ту часть улицы, по которой он еще совсем недавно ходил. Окрестные дома лежали в руинах, но еще более ужасная картина, свидетельствовавшая о масштабе презрения, с которым марсиане относились к нашей расе, открылась, когда мы увидели десятки трупов, разбросанных по мостовой, но главное — выживших: какая-то женщина плакала, стоя на коленях над раздавленным в давке телом ребенка лет трех-четырех; один мужчина задумчиво бродил вокруг, осторожно прижимая к себе человеческую голову; другой тщетно взывал о помощи, придавленный своим конем… Даже капитан, похоже, находился под впечатлением от жуткого зрелища, хотя прибыл из будущего, в котором Лондон тоже был превращен в груду развалин. Возможно, он размышлял о тщете наших усилий, поскольку, хотя нам и удастся победить захватчиков и восстановить город, столь же ужасные разрушения его ждут на ином временном отрезке в будущем. По крестам и монументам на кладбищах грядущие поколения узнают о нашей трагедии, но их знания окажутся такими же смутными, как наши представления о том, какие страдания выпали на их долю, полученные благодаря фирме «Путешествия во времени Мюррея». Один лишь отважный капитан Шеклтон станет свидетелем того, как дважды был разрушен самый могущественный город в мире.

Большую часть дороги мы проделали, погрузившись в скорбное молчание, пока не добрались до въезда в Сохо, где Гарольд вдруг резко остановил экипаж. Мы с Шеклтоном прильнули к окошкам, пытаясь определить причину остановки, и метрах в пятидесяти от нас сквозь туманную пелену различили покидающих район, куда мы направлялись, по меньшей мере полдюжины треножников. Мы затаились, чтобы они подумали, что речь идет еще об одном из многочисленных экипажей, брошенных посреди улицы, и только когда треножники удалились в сторону Стрэнда, Гарольд тронул лошадей.

Сохо невозможно было узнать. Банда треножников превратила его в огромную пустошь, покрытую грудами щебня, где с трудом можно было обнаружить уцелевшие дома, которые послужили бы нам точкой отсчета. При виде столь ужасающего опустошения я подумал, что на Земле никогда не существовало разрушительной силы, подобной той, какую демонстрировали марсиане. Среди руин, словно потерпевшие кораблекрушение, копошились кучки жителей. Помогая друг другу, они занимались тем, что переворачивали один за другим найденные трупы, пытаясь отыскать своих родственников. Я долго наблюдал за ними как загипнотизированный, сознавая, что даже если мы сумеем выиграть эту войну, все равно потери уже огромны. Тут экипаж остановился, и мы услышали голос Гарольда.

— Кажется, это номер двенадцать по Грик-стрит, — произнес он с козел, указывая в пустоту.

Мы с Шеклтоном вышли и будто сомнамбулы зашагали среди развалин здания, в котором некогда размещалась фирма «Путешествия во времени Мюррея». Гарольд следовал за нами в некотором отдалении. Где-то посреди этого моря обломков мы наткнулись на «Хронотилус», безжалостно раздавленный тяжелыми балками и частями потолочных перекрытий. Как же мы теперь попадем в будущее? — подумал я, глядя на полуразрушенный трамвай времени. К тому же, даже если бы «Хронотилус» не пострадал, непонятно было, где искать окно в четвертое измерение, хотя, по правде говоря, я совершенно не представлял себе, как может выглядеть эта тропинка в 2000 год. От предчувствия поражения у меня сжалось сердце. Выходит, что не нам предстоит спасать мир? И тут я споткнулся о плакат, приглашавший совершить путешествие в 2000 год, и конкретно — в день, когда произойдет решающая битва за судьбы мира. Пока фирма «Путешествия во времени Мюррея» работала, эта нереальная и в то же время притягательная реклама висела возле входа. На ней был изображен капитан Шеклтон, направляющий свою шпагу на короля автоматов, которого он победил в захватывающем поединке, и благодаря магии Мюррея я был свидетелем этой схватки. Я поискал глазами нашего героя из плоти и крови, и случай распорядился так, что как раз в этот момент он разговаривал с Гарольдом и указывал тому на что-то, привлекшее его внимание наверху стены. Он стоял с вытянутой рукой между двух больших камней, выпятив свою мощную челюсть, придававшую ему непререкаемо властный вид, словно хотел как можно точнее воспроизвести воинственную позу, в которой был изображен на рисунке. Внезапно воодушевившись, я поднял плакат с земли, снова вгляделся в него, а потом перевел глаза на отважного капитана Шеклтона, который был здесь,

в нашем времени, и совсем недавно в одиночку расправился с одной из марсианских машин. То, что фирма Мюррея была уничтожена треножниками, ничего не значило, кроме того, что, спасая мир, мы обойдемся без путешествий в будущее. Это произойдет как-то иначе, но мы все равно победим. Шеклтон перехватил мой взгляд и, скептически приподняв брови, раскинул руки, чтобы полностью объять картину разорения.

— Как видите, мистер Уинслоу, отправиться в двухтысячный год невозможно.

Я беспечно пожал плечами, давая понять, что столь незначительная помеха нас не остановит.

— Боюсь, что тогда нам придется побеждать марсиан самим, капитан, — сказал я с улыбкой.

На следующее утро Чарльзу все-таки удалось повидать Шеклтона во время завтрака. Он заметил капитана издали: тот сидел в отдалении на камне и поглощал свое пюре. Как он и опасался, Шеклтон вернулся из лагеря воспроизводства с тем же угрюмым видом, с каким отправился туда. И это могло означать только одно. Чарльз подошел к нему, скорчил подходящую к случаю гримасу и сел рядом на землю, чтобы тоже приняться за тошнотворный завтрак. При этом он постарался оказаться спиной к ужасным металлическим грибам, которые в это пасмурное утро едва проглядывали сквозь туман и виделись гигантскими мрачными акварелями, которые раскачивал ледяной ветер. Чарльз закутался в необъятного размера пальто, которое досталось ему на последнем распределении одежды и, судя по плебейскому покрою и грубой материи, принадлежало какому-нибудь лавочнику, хотя он уже давно перестал обращать внимание на столь несущественные детали. Он молча взглянул на Шеклтона, надеясь, что у его друга появится потребность с ним поговорить.

Обычно каждую неделю марсиане увозили какое-то количество мужчин, выбирая среди них внешне наиболее здоровых, в соседний лагерь, где содержались самые молодые женщины детородных возрастов. Каждый из привезенных был обязан спариться с одной из них под оценивающими взглядами марсиан, а затем его отправляли обратно, и он так и не знал, сумел ли оплодотворить чье-то чрево. Таким образом марсиане гарантировали себе, что никогда не столкнутся с нехваткой рабов для изнурительных работ по переустройству планеты. Первое время Чарльза тоже регулярно выбирали для этих целей, пока он еще являл собой образчик, достойный продолжиться в потомстве, однако невыносимая работа и недоедание так ужасно изменили его облик, что теперь ни один марсианин не верил, что из его семени может вырасти что-то приличное. Напротив, Шеклтона неизменно избирали почти каждую неделю, потому что капитан каким-то образом ухитрялся сохранять свою могучую фигуру, поедая все, что только возможно, — Чарльз не раз видел, как он подъедал остатки в чужих мисках, — и даже занимаясь гимнастикой по вечерам в своей тесной камере. Вначале Чарльз не понимал, зачем это нужно капитану, но потом догадался: сохраняя форму, Шеклтон имел больше шансов попасть в женский лагерь, а значит, и больше возможностей встретиться с Клер, о которой он ничего не знал с тех пор, как Чарльз уговорил его покинуть подвал в Квинс-Гейт.

Они молча завтракали, сидя друг против друга. Чарльзу не требовалось ничего спрашивать, чтобы понять, что капитан и на этот раз не встретил Клер в новой партии женщин. За два последних года у Чарльза было более чем достаточно времени для того, чтобы раскаяться во многих вещах, совершенных им в жизни, но ни в чем он не раскаивался так сильно, как в том, что разлучил Дерека с женой. В первые месяцы заточения капитан возлагал столь чрезмерные надежды на восстание, что Чарльзу поневоле вспоминались его прежние бесчисленные возражения и отговорки, когда он, Чарльз, фактически заставлял капитана чуть ли не под дулом пистолета взять на себя роль спасителя человечества. Конечно, в то время Шеклтон еще верил, что его жена находится в безопасности в Квинс-Гейт, и только и думал, как бы вернуться в тот самый подвал. Он и вообразить себе не мог, чем обернется нашествие, и тем более не подозревал, что ему придется жить вдали от нее, женщины, из любви к которой он преодолел время. Однако это случилось, и в течение первых месяцев, проведенных в лагере пленных, Шеклтон только и делал, что размышлял о способах побега, выдвигая один план за другим. Возможно, это и пробудило бы в Чарльзе новые надежды, не будь идеи капитана такими экстравагантными и отчаянными: то он предлагал сшить вместе простыни с постелей и прыгнуть с ними с вершины пирамиды, чтобы улететь, используя потоки воздуха; то намеревался бежать через отверстие в воронке; то хотел организовать бунт в женском лагере… Эти безумные планы, которые он сбивчиво излагал кучке сообщников, выбранных им почти что наугад, выдавали лишь одно: как страстно хотел он отыскать Клер.

Однако со временем он стал упоминать о своих нелепых планах все реже. Его надежды на побег, на создание групп сопротивления из измученных узников, на захват одного за другим остальных лагерей, на поиски жены во всех разрушенных городах, где еще уцелели жители, а если понадобится, то и по всей планете, постепенно стали сводиться к равнодушным репликам, лишенным прежней убежденности, да и те вскоре прекратились. Больше о побеге он не говорил. Теперь он лишь поджидал очередную партию узниц, пополнявших женский лагерь, цепляясь за последнюю надежду на то, что в один прекрасный день увидит Клер среди женщин, поступивших в бараки воспроизводства с их остроугольными крышами, которые в ясную погоду были видны издалека, напоминая диковинные шипы, поблескивающие под вечерним солнцем. Только зачем, недоумевал Чарльз. Что изменится, если он встретит ее в нынешней ситуации, в эти беспросветные времена, когда у них не останется ни малейшей надежды, одна лишь боль от сознания того, что они еще живы и обречены на страдания? Однажды, когда они вот так же завтракали неподалеку от фантасмагорических грибов, неукротимая и абсурдная вера капитана всколыхнула в Чарльзе его былой цинизм, и он задал ему жестокий вопрос: что бы ты сказал ей, Дерек, если бы нашел ее? Шеклтон удивленно посмотрел на него и потом долго молчал, отыскивая ответ в скорбных глубинах своей души: я бы попросил у нее прощения. Я бы сказал: прости меня, Клер, за то, что я тебя обманул… Услышав это, Чарльз постарался его приободрить: Клер никогда не станет винить его в том, что он не сумел справиться с нашествием. Как раз наоборот, она наверняка гордится им, ведь он попытался это сделать, как и обещал ей тогда в подвале… Но капитан резким движением руки прервал его неуклюжие попытки утешить друга. Ты не понимаешь, Чарльз, сказал он, сокрушенно покачивая головой. Ты не можешь этого понять. Однако, какими бы ни были намерения капитана — попросить у нее прощения или что-то еще, главным было то, что он ни на миг не переставал ее ждать. Ему и в голову не приходило, что можно жить иначе. Если он еще вставал по утрам, то только потому, что наступающий день мог оказаться днем встречи с нею. И если он еще ел, поддерживал физическую форму и дышал, то потому, что это позволяло ему вставать каждое утро. Чарльз почувствовал к нему жалость. Величайший герой в мире, спаситель человечества механически глотал кашу, на которую не польстились бы и свиньи, низведенный до положения обычного узника, грязного и подавленного. Впрочем, нет. Шеклтон не был таким, как другие. Он еще сохранял надежду. И никто, даже космический монстр, не мог бы эту надежду у него отнять.

— Викторию я тоже не встретил, — неожиданно сказал капитан.

Чарльз промолчал. Он только удивленно посмотрел на него и вдруг с грустью понял, что капитан не сомневается в том, что Чарльз точно так же тоскует, как и он, ибо тоже ничего не знает о своей жене. Но нет, с горечью признал он: судьба Виктории тревожила его не больше, чем собственная. И, желая изменить тему, он указал на поблескивающую вдали пирамиду и сказал:

— Эх, если бы мистер Уэллс это увидел… Уверен, ему бы одного взгляда хватило, чтобы понять, для чего в точности она предназначена.