Камыши
Шрифт:
— Спички, — сказал я, — коробку, — и протянул рубль.
— А я тебе скажу, сынок, куда ехать, — не отпускал он меня. — Ты моряка слухай. Тут яка, сынок, на лиманах рыба? А там икра тебе, балык… Вон кума знает, как икра действует. Ха-ха-ха! Перед атакой! Ха-ха-ха! Прямой наводкой!
— Сопи, сопи, — сказала она и швырнула мне спички и рубль. — Чего, ну чего рубль-то совать, когда надо копейку? Берите так. Ну чего на меня смотреть? Не кино.
— Прямой наводкой! Ха-ха-ха!
Я прикурил, оставил спички на прилавке и, чувствуя на себе взгляд Румбы, вышел из магазина. Какие счеты сводил со мной Прохор? Здесь, конечно, была какая-то причина. Что-то таилось в этом тяжелом человеке с двумя сразу лицами. И что-то
Я поднял глаза, вдруг наткнувшись на высокий, выросший передо мной штабель красного кирпича, и только теперь заметил, что опять вернулся к домам, хотя намеревался уйти за поселок, чтобы посмотреть на лиман. Не об этом ли кирпиче говорили Прохор и Симохин? А в общем-то, эта неожиданная и яркая стена была даже красивой среди травы и рядом с водой. За ней виднелась какая-то длинная полудырявая крыша.
Обогнув ее, я снова спустился к лиману и по тропке пошел вдоль тростника, чувствуя необыкновенную сочность воздуха и слыша верещание порхавших в тростнике птиц. Ордынка пропала. Лиман разливался и становился все шире. Конечно, было бы хорошо попросить у кого-нибудь лодку и вечером отплыть немного на веслах, проехать по ерикам и вздохнуть. Но еще неизвестно, где мне предстояло ночевать, а самое главное, как добраться до Темрюка, на похороны.
Пожалуй, единственный и чем-то заранее симпатичный мне человек, с которым я мог переговорить и который здесь, кажется, что-то значил, был Симохин. Вся надежда на него. Возможно, утром будут машины из Темрюка и он отправит меня. Но может быть, не стоило рисковать и надо было прямо сейчас записывать рюкзак и отправляться.
Кама
С каждым шагом камыш становился все выше, но одновременно редел, берег круто поворачивал, образовывая дугу. Я посмотрел вперед и совсем близко вдруг увидел женщину, ее спину в бледно-розовой сорочке. Голые, перетянутые лямками узкие плечи блестели на солнце, волосы свисали, закрывая лицо. Высоко подоткнув темно-красную в черные полосы юбку, она стояла по колено в воде, полоскала белье и складывала большие, скрученные и, наверное, тяжелые жгуты на борта и скамью притопленной недалеко от берега старой лодки. Она!.. Так же, как в самолете, она показалась мне тонкой, даже хрупкой. На нее хотелось смотреть. Ей как будто нравилось погружать эти вещи в воду, шлепать ими, окунать много раз, разгибаясь и наклоняясь, потом встряхивать, опять мягко класть в воду, быстрой белой змеей тащить к себе, и так снова и снова, сгибаясь и выпрямляясь, и, наконец, перехватив руки, выжимать, сочно, звучно и словно не совершая усилия. А ведь она, черт возьми, умела, кроме этого, ладить и со сверхскоростями и разными там реактивными ритмами, и, значит, была совсем не из тех, о ком говорят — «дитя природы».
Я подошел к ней ближе, потом негромко окликнул:
— Здравствуйте, Настя.
Она не услышала. Терпко пахло зеленью, блестевший лиман словно припекал, в воздухе летняя лень и громкий щебет птиц. Вокруг только вода и тростник.
— Здравствуйте, Настя, — повторил я.
Она повернула голову, выпрямилась, как будто потянулась, тыльной стороной мокрой руки откинула волосы, взглянула на меня, щурясь, и вдруг рассмеялась:
— Ой!.. А я как раз купаться собиралась. В чем мать родила… Здравствуйте, Виктор Сергеевич. Встали? А я и не верила, что приедете к нам. Даже не надеялась. А вы, значит, не трепло.
Между нами была сверкающая полоска воды.
— Видите, нашел вашу Ордынку, — сказал я.
— А мы уже за врачом машину послать хотели, — опять засмеялась она, откидывая волосы. — Сильно печет у
нас? Тут без привычки, конечно…— Стираете?
— Да, для бригады, — кивнула она, улыбаясь.
— Но только найти вас не так-то просто, оказывается. Мне сказали, что никакой Насти в Ордынке нет.
Она наклонила голову, положила руку на борт лодки, но тут же подняла глаза и посмотрела на меня, смутившись, однако все еще пытаясь удержать улыбку.
— Настя — я тогда так сказала, чтобы… ну, как всем, чтобы отвязаться. А на самом деле, а по-настоящему — Кама.
— Кама? — переспросил я.
— Угу, Кама, — кивнула она и словно что-то подкинула ногой в воде. — А потом, ну, уже потом я хотела сказать, что Кама, но как-то не получалось. А разве так принципиально? Имеет значение?
— Редкое у вас имя. Звучное. Значит, это вы и есть Кама.
Я видел ее в голубой форме и с подносом, на котором она гордо разносила в воздухе завтраки, сидел с ней, почти вызывающе разодетой, в машине, а потом и за ресторанным столиком, но не знал, что она буквально излучала красоту, причем какую-то особенную, ошеломляющую. И не только лицом, а всей своей фигурой.
— Так Прохор это… Вы его дочь…
Теперь, когда она чуть прогнулась и оперлась о лодку, я уловил в ее глазах настороженность, даже какую-то мелькнувшую сухость.
— Ну, дочь… Так и что? — И она опять как будто что-то отогнала от себя под водой. Потом, по-прежнему стоя вполоборота, кинула на меня игривый, лукавый взгляд: — Ну, как вам наша Ордынка? Обойдетесь без ресторанов? — И теперь вышвырнула ногой целый сноп брызг, но не в меня, а чуть-чуть в сторону. — А это у нас вместо ванны и душа. Не боитесь? — и сделала вид, что хочет обрызгать меня уже всерьез.
Она — Кама и дочь Прохора. И теперь я уже мог не сомневаться, зачем понадобился ей в этой Ордынке.
— Не побоитесь? — крикнула она, нацеливаясь, и окатила меня с ног до головы.
От неожиданности я отступил назад, зацепился за что-то и упал. Она шагнула ближе, наклонилась и со смехом начала горстями швырять на меня воду.
— Крещение!.. Курорт Ордынка!.. А я же говорила: пристегните ремни!
Пока я поднимался, она уже отскочила к лодке, стояла, щурясь, и хохотала на весь лиман.
— Теперь будете помнить Ордынку! Вот походите мокрый с утра до вечера! Сапоги резиновые! И еще сети повытаскиваете! Это вам не черный кофе с лимоном! Вкусная рыбка?! Наелись?
— Спасибо, спасибо, Настя… То есть… Вот видите, Кама.
— Ой, смешно, — дунув на волосы, откинув их, фыркнула она. — А вы полетайте там, с этими ухажерами вроде вас. Нацепят на пиджак синие ромбики, а скажешь, что — Кама, сразу: как? что? Почему это? Откуда такое имя? Прилипнут и не отвяжешься. А я кому — Валя, кому — Карина, а кому еще что-нибудь. Так и живем. А замуж не выходим.
Присевшая на борт лодки, плескавшая ногами в воде, простоволосая, она была сама естественность. Я сунул сигареты в карман, вспомнив, что спички остались на прилавке. Этот тростник, этот лиман, это небо — и была она. И я понял, что так же, как в ресторане, начинаю пьянеть от нее, но теперь от ее обнаженных загорелых ног, тонких, почти хрупких покатых плеч, смеющихся глаз, хотя и знал, для чего ей вся эта игра.
— Ну и зачем же я понадобился вам здесь, скажите правду? — спросил я прямо.
Она переложила с места на место несколько мокрых штук белья и теперь посмотрела на меня уже внимательно, зорко.
— А может, понравились, — и засмеялась мне в лицо. — Мало ли, думаю, человек денежный. А? Чем на других, пусть на меня растратит. Сейчас же ой сколько таких идиотов, которым денег девать некуда!
— Еще раз спасибо. Но я, вот видите, мокрый, чтобы идти сейчас к прокурору, — решил я сказать все до конца, чтобы посмотреть, как она поведет себя. — У вас здесь, в Ордынке, кажется, неприятности с этим убийством, с Назаровым? Так?