Чтение онлайн

Прежде чем я успеваю сгореть от стыда, к нам подбегает молодой слуга, раскрасневшийся и явно запаниковавший.

— Ваше Величество, — пыхтит он, роняя поспешный поклон. — Тысяча извинений за вторжение, но у нас закончился хлеб. Я никогда не видел, чтобы альфы столько ели. Особенно тот беловолосый. Он умял уже три буханки и столько вина!

— Который беловолосый? — спрашиваю я. — Угрожающий или тот, что в маске?

Я бы удивилась, если бы Рыцарь снял маску. Он даже при мне этого не делает.

— Угрожающий, — говорит слуга, бледнея. — А тот, что в маске, выглядит так, будто хочет съесть нас самих.

Королева

посмеивается, звук её смеха густой и искренне веселый.

— В здоровом аппетите нет ничего плохого, — говорит она, отчего слуга выглядит так, будто вот-вот упадет в обморок от страха. Она поворачивается ко мне с извиняющейся улыбкой. — Вы позволите мне отлучиться на минуту, дорогая? Мне нужно убедиться, что нам не грозит голод.

— Конечно, — отвечаю я, втайне радуясь передышке. Голова идет кругом от всего: тепла Королевы, упоминания Азраэля, неожиданного принятия моей стаи.

Пока они направляются обратно к дворцу, я ухожу глубже в сады, нуждаясь в моменте одиночества, чтобы все переварить. Тропинки петляют между живыми изгородями, достаточно высокими, чтобы отгородить весь мир, создавая маленькие островки уединения. Я оказываюсь в укромной роще, где великолепный мраморный фонтан в форме ибиса изливает воду в пруд, покрытый кувшинками.

Мастерство статуи захватывает дух. Есть что-то в том, как скульптор вдохнул жизнь в белый мрамор, словно видение уже было там, внутри, ожидая освобождения из каменного плена.

Это напоминает мне о маленькой статуэтке нашей богини, Ильван, которую мама хранила спрятанной в крошечном алтаре, замаскированном под шкатулку для украшений. Она учила меня молиться и говорила, что всякий раз, когда бремя жизни становится слишком тяжелым, чтобы нести его в одиночку, если я приду к Ильван и попрошу с чистыми намерениями и искренним сердцем, она ответит мне.

Однажды я забыла запереть шкатулку. Слуга нашел статуэтку во время уборки, и отец разбил её молотком. Мама ни разу не отругала меня, но её рыданий хватило в качестве наказания. Иногда я до сих пор слышу их эхо в своих снах и тихие моменты.

И здесь тихо. Болезненно тихо. Тихо так, что голоса прошлого звучат громче, чтобы заполнить пустоту, и каждый шорох кажется острее. Громче. Всплеск воды, шелест листьев, мягкий хруст гравия сзади…

Рука зажимает мне рот прежде, чем я успеваю закричать. Сильные руки обхватывают меня сзади, слегка приподнимая над землей. Я вцепляюсь ногтями в предплечья, удерживающие меня, раздирая их до крови, готовая драться до последнего, когда знакомый запах бьет меня, как нож в спину.

Солнечный свет.

Теплый, золотистый свет летнего дня.

Запах, с мыслями о котором я засыпала месяцами.

Запах, который преследовал мою камеру, мои кошмары, мои отчаянные надежды.

Азраэль.

Глава 34

АЗРАЭЛЬ

Дворец.

Она в гребаном дворце.

Я застыл у окна, наблюдая сквозь кристаллическое стекло, как моя мать проводит прием в тронном зале внизу. Зрелище передо мной опровергает каждое гребаное ожидание, каждый кошмарный сценарий, мучивший меня неделями.

Козима сидит за столом моей матери,

словно ей там и место; она блистает в сурхирских одеждах, которые, кажется, созданы исключительно для того, чтобы подчеркнуть ее неземную красоту. Она окружена четырьмя альфами, которые выглядят так, будто готовы разорвать любого, кто хоть неправильно дыхнет в ее сторону.

Она не в цепях.

Не под дулом пистолета.

Не пленница.

Она… смеется.

Звук не долетает до меня сквозь толстое дворцовое стекло, но я вижу это по тому, как она запрокидывает голову; серебряные волосы ловят свет, как лунные лучи. По тому, как трясутся ее плечи, когда что-то искренне веселит ее, вместо того резкого, горького смеха, с которым я знаком больше.

Что, черт возьми, происходит?

Альфы вокруг нее — это разношерстная коллекция опасностей. Там Николай Влаков. Это должен быть он. Белые волосы и кричащие круглые красные очки достаточно очевидны, судя по всем описаниям, которые я выбил на допросах из крыс пустоши по пути сюда. Самый печально известный полевой командир Внешних Пределов сидит за столом моей матери.

Затем альфа с повязкой на глазу, похожий на медведя гризли на стероидах, который предпочел бы быть где угодно, только не здесь. Златовласый красавчик сидит рядом с ним; его рука касается волос и плеч Козимы с такой фамильярностью, что у меня сводит челюсти до боли в костях.

И еще гигант с когтистой металлической рукой и в серебряной маске. Должно быть, тот самый альфа-монстр, о котором лепетали те дети на рынке. Тот, кого они называли Рыцарем. Он сидит в стороне от группы, развернувшись к Козиме, наблюдая за ней, как сторожевой пес.

Мои братья тоже здесь. Реви — это ожидаемо. Как будущий наследник престола, он редко покидает территорию дворца, но Чума — это другая история. Он выглядит удивительно непринужденно для того, кто должен разгребать последствия того пиздеца, который привел к этому собранию. Даже Реви уже наполовину набрался сурхиирского вина и громко смеется над чем-то, что только что сказал златовласый альфа.

В этом нет никакого смысла.

Я выслеживал ее целую вечность, как мне казалось, но даже когда я понял, что она направляется в Сурхииру, даже когда наша незакрепленная связь истинных тянула мою душу, как рыболовные крючки, я никогда не ожидал, что она окажется здесь.

В доме моего детства. В сурхиирских шелках, в которых она выглядит так, словно родилась в них; фиолетовые глаза сияют чем-то, чего я не видел слишком долго.

Жизнь.

Не просто выживание, не просто выносливость, а настоящая, блядь, жизнь.

Она в безопасности. Она цела. Ее не пытают в какой-то яме в пустошах и не продают тому, кто больше заплатит, и не происходит ни один из других сценариев, которые сжирали меня заживо.

Но облегчение приходит вперемешку с замешательством, граничащим с паранойей. Как она сюда попала? Почему она с этими альфами? Какую власть они имеют над ней?

Она переходила из рук в руки месяцами. Нет такого сценария, где она была бы здесь добровольно.

Бинты на моей руке зудят под власяницей. Напоминание о каждом дне, когда я не смог освободить ее. Каждый день меч, который ее отец подвесил над ее головой, остается занесенным, готовым упасть.