Изгнанник
Шрифт:
Вокруг миража сновали два крупных розовых Малуста. Под окном, весело болтая, прошлась группа мальчишек в учебных мантиях. Габриэль знал всех их по именам. До десяти лет он играл с ними во дворе. Детство — прекрасное время, когда не интересен статус и наличие дара.
«Расточители и бездельники, — думал Габриэль, глядя на них из окна. — Они прожигают свои дары на улицах, играя в догонялки и мяч. Вряд ли хоть один из них может нарисовать руническую формулу, что легко и изящно рисую я руками, скованными неудобными перчатками».
В вечер, ставший последним вечером их дружбы, Габриэль встретился с ними на условленном месте, под раскидистым старым деревом, корни которого высоко поднимались из-под земли
Габриэль молчал, пока друзья обсуждали уроки и размахивали руками, соревнуясь, у кого быстрее выйдет формула. Дошла очередь до Габриэля, и он продемонстрировал им ловкость рук. С кончиков его пальцев не сорвалось ни искры, магический свет не запечатлел в воздухе узор. Габриэль думал, что друзья оценят его ловкость, но мальчики стали смеяться и говорить, что скоро Габриэля отправят на Материк, и он будет ходить в глупые материковские школы и учить азбуку, потому что ни большее он не способен. Габриэль отобрал у приятеля книгу и кинул в него. Книга угодила приятелю в висок и разбила в кровь. Все испугались. Габриэль молча смотрел, как лицо приятеля исказила гримаса, а потом тот громко заплакал. Мальчишки убежали. С тех пор они обходили Габриэля стороной. И даже спустя много лет, увидев Габриэля издали, они ускоряли шаг и, отходя на почтительное расстояние, начинали шептаться. Габриэль знал, что они его не тронут. Знал, потому что они знали его отца.
Из мыслей не-волшебника вызволил отец. Он интересовался, почему Габриэль до сих пор не одет, ведь они собираются идти на рынок.
— Забыл. Прости.
Ответ: «я и не собирался» отца бы расстроил.
***
«Купец и министр, торговец и шут, стригись до плеч — не должно мирянину посягать на святой статус.
Фамильярщик и рукодельник, талисманщик и пахарь, травник и прорицатель! Спасающий жизни волшебник! Всякий, кто помогает людям! Позволь волосам твоим или Лентам, что заменяют волосы, опустится ниже ключиц. Ты ближе к Богине, и сие тебе дозволено.
Лекарь, учёный и жрец — с благородной гордостью носите ниспадающие до поясницы локоны! Дочери и сыновья, чьи родители лечат, познают и просветляют, чтите родителей своих длинными локонами, да прибудет свами Двуликой Свет!» — говорилось в священном писании. Ещё в писании говорилось, что всякий, у кого длина волос будет длиннее, чем у Богини, его разрешается закидать камнями.
Ниже лопаток, но не ниже талии. Хрупкая грань между уважением и позором зависела от ловкости парикмахерских ножниц.
На рынке, как обычно, было много народа. Габриэль не спрятал волос, как это делал обычно. Прохожие перед ним расступались. Было принято кланяться тем, чья причёска длиннее твоей. Но вслед те же, кто склонял головы, скорбно морщили рожи. Габриэль спрятал немерцающие волшебством руки в карманах.
Раньше слёзы сами приливали к глазам, но в последние месяцы чужая жалось побуждала бессильную злобу. Габриэль смотрел на флаг на верхушке торговый палатки. Его яростно трепал ветер, будто пытался сорвать, нет, разодрать в клочья. Флаг трепетал как крылья раненной птицы. Глядя на него, Габриэль чувствовал понимание.
Толпа душила. Нервировала. Толкала в плечи. Рябила пестрыми платьями, головными уборами и лентами вместо причёсок. Шут в красной тунике и в широких полосатых штанах жонглировал сырыми яйцами. В фонтане купались голубые птички. Красивая девушка играла на большой арфе и пела, её слушали, а когда она закончила, обсыпали цветочными лепестками. Нити флажков тянулись над столиками с безделушками и цеплялись к балконам, выходящим на рыночную площадь. На балконах стояли и разговаривали, пили кофе и читали книги. Из открытых окон тянулись запахи чужих обедов.
Рынок пах рыбой и восточными духами, сырым мясом и приправами.Габриэль держал отца за рукав крепко, как в детстве, иначе просто потерял бы его и был бы затоптан и погребен под сырыми яйцами и лепестками.
— Жди, — приказал отец, пробираясь к киоску с пахлавой.
Габриэль тут же потерял его из вида и почувствовал ужас. Заметался, наткнулся на полную женщину, та что-то грозно ему сказала. Наступил на ногу толстому купцу, зацепился волосами за стенд с украшениями и едва не опрокинул его на себя. В волосах Габриэля путались лепестки, которыми обсыпали певицу, он поскользнулся на сыром яйце, в сумку с продуктами попал флажок от гирлянды. Косица отца мелькнула у киоска со сладостями. Их разделяла толпа, до отца было не добраться.
— Да что ж такое, не путайся под ногами!
Сгорбленная старуха пригрозила ему тростью, затем глянула, какой длины у Габриэля волосы, и сухо плюнула, пробурчав что-то о непочтении к уважаемым родителям.
Заметив, что у прилавка рыбы относительно безлюдно, Габриэль устремился туда. Торговец встретил его со скорченным от жалости лицом.
— Бедолага. Тяжело, да?..
Если бы глаза Габриэля могли посылать уничтожающие молнии, торговца бы пробило насквозь. И его пышные усы, и высокая шапка, и эта цветастая ряса с орнаментом превратились бы сперва в чёрную статую, которая потом осыпалась бы в кучку пепла — жуткая картинка промелькнула в глазах не-волшебника, но торговец ничего не заметил и продолжил цокать и качать головой. Он сказал, что Габриэль похож на Манриоля, спросил, не он ли сын известного алхимика, сказал, как ему жаль, что у Габриэля нет сил и он будет скоро изгнан.
— Вы что-то хотели? — любезно поинтересовался юноша.
Позади сновали люди, и никто не замечал пробудившегося тёмного пламени в чёрном взгляде, а невидимые молнии уже вырвались в физический мир, и хотя они не могли сжечь торговца, всё же напугали его. Торговец побледнел, и его пышные усы сникли.
— Долго до изгнания? — вежливо спросил он.
Большие чаны со льдом и рыбой сверкали на солнце.
Габриэль сам не понял, что сотворил, а когда понял, уже было поздно.
Брызги окатили толпу, кто-то пронзительно завизжал; намокли рукава и подол рясы. Габриэль ничуть не расстроился, когда сошло помутнение, и он увидел ледяное озеро, что растеклось под прилавком. Рассыпавшиеся кубики льда засверкали как драгоценные камни, живые рыбины барахтались на каменной кладке и хватали ртами воздух, мокрый и злой торговец сыпал проклятьями. Толпа замкнула их в полукруг, а Габриэль стоял, чувствуя под ногами сырость и лёд.
Он учтиво поклонился, и отравленная улыбка коснулась его тонких бескровных губ:
— Месяц, дорогой господин. Благодарю за заботу.
Из полукруга толпы его выдернула злая рука. Прямо за шкирку, и воротник врезался в горло. Отец ругался негромким, но очень злым голосом. Отблески льда и солнце выбеливали очки, и Габриэль не видел его глаз. Все таращились. Под ногами хлюпала вода. Габриэль думал о том, что теперь на горле останется след, похожий на красную нить. Отец схватил Габриэля за локоть и, спотыкающегося о сотворённый им хаос и полы собственного платья, подвёл к продавцу, подтолкнул в спину и приказал извиниться.
— И поцелуй ему руку.
В Тэо поцелуй руки кого-либо считался высшим проявлением уважения.
Габриэль не шелохнулся. Раймон нагнулся, отодвинул прядь волос, обнажая ухо дерзкого юноши, и обжёг его шёпотом:
— Не уедем, пока не извинишься.
Толпа затаила дыхание. Отец неровно дышал. Продавец выпятил подбородок, ожидая мольбы о прощении. Кажется даже его усы внимательно поднялись кверху и закрутились на кончиках. На губах Габриэля вновь проступила пренеприятнейшая улыбка.