Чтение онлайн

Раймон Манриоль родился с прекрасным даром. Свет его рук ослепил акушеров, всем сразу стало понятно — родился очень сильный волшебник. После рождения Раймона оставалось дождаться, когда он подрастёт, чтобы узнать, каков его дар. С детства Раймон увлекался травами и медициной, и тогда родители решили, что Раймон станет целителем. Во время обучения в академии высшего волшебства его дар внезапно стал давать сбои, а на среднем курсе и вовсе «заглох». Он не слышал вибраций болезней, не мог определить нездоровый орган, а вызубренного материала было недостаточно, чтобы стать лекарем. Бывшего медалиста с позором исключили за неуспеваемость, но ведущий его учитель не сомневался в силе дара мальчика

и познакомил его с одним из профессоров алхимии.

Одного его взгляда на Раймона было достаточно.

— Конечно, какой он вам медик! — воскликнул он. — Он же алхимик, как вы могли не заметить столь редкий дар!

И профессор принял Раймона в свою академию.

Раймон не запоминал литературных стихов, но с двух раз мог запомнить сложную алхимическую формулу. Он не чувствовал больного органа, но мог синтезировать лекарство. Он так легко управлялся с колбами, что мог работать без защитных перчаток — ни одна капля не могла ускользнуть мимо, даже если бы Раймон переливал кислоту из колбы в колбу, стоя на голове.

Ему пророчили большое будущее. И Большое Будущее наступило раньше, чем он окончил академию — с синтезом вещества, способным приглушить силы тёмных Змееносцев. Залитое в особое устройство «заряженное» особым рунным ставом, который тоже вывел Раймон, оно издавало неслышимый никем, кроме тёмных магов, звук, впоследствии названный Белым Шумом. Звук имел свойства на время ослаблять магические силы магов и их фамильяров. Устройство и заправка для него были запатентованы, Белый Шум установили во всех городах. Теперь о прибытии Змееносца оповещала сигнализация, шум его ослаблял, а ослабевшего тёмного мага можно было убить саблей.

Всё было прекрасно в жизни Раймона: уважаемый пост, богатый дом со слугами, мировая известность и научное открытие. Но мало кто знал, что с годами работы в лаборатории его подкосила неизлечимая болезнь лёгких, вызванная взаимодействием с едким составляющим устройства Белого Шума, жена умерла, а сына и вовсе ждало изгнание.

Никто не ожидал, что сын одного из сильнейших архиволшебников родится таким. Полное отсутствие магической сил — редкость даже для будущего изгнанника, ведь в основном не-волшебники рождались с зачаточными способностями, которые невозможно было развить. После смерти Дианы, Раймон остался один с младенцем на руках, которого предстояло оторвать от сердца либо немедля, чего очень советовал ему Хорькинс, либо дождаться его шестнадцатилетия и изгнать после, как допускал закон.

После смерти Дианы, Раймон не смог отказаться от сына. Габриэль стал его утешением. Раймон берёг его, как не берег себя.

— Я уже присмотрел ему хорошее местечко на Материке, — рассказывал Раймон. — Хороший дом и людей, которые смогут о нём позаботиться.

— Ты говорили с ним об этом?

— Да.

— И что он сказал?

— Ничего.

— Он у тебя вообще разговаривает?

— Бывает. А что он должен был на это сказать? Он знает, что я сделаю всё, чтобы он был счастлив. Если у него есть возражения, он не станет молчать. Не говори при нём об изгнании. Он и так слишком сильно переживает.

Находясь дома, Габриэль часто думал: «хочу домой».

Он хотел домой в одиночестве и в кругу близких, во время работы и при отдыхе. Хотел домой, когда чистил зубы, когда завтракал, когда бесцельно бродил по коридорам меж безликой прислуги. Сердце тосковало по дому, который не могло нарисовать воображение. А может, не по дому, а по детству. Когда не тревожило ни изгнанничество, ни болезнь отца, ни скука.

В последние месяцы Габриэль и вовсе стал чувствовать себя гостем, а родные стены сделались

безразличны. Он отказался от новых штор, которые хотела купить Тина для его комнаты, отказался от нового шкафа на замену старому и облезлому. К чему эти траты, не понимал он, когда в скором времени предстояло уйти.

Конечно, изгнанничество не подразумевало полную изоляцию от родного мира. Габриэль мог гостить дома в разрешенный законом срок. В самых сокровенных мечтах Габриэль представлял, что отец уедет из Тэо на Материк вместе с ним, и они навсегда останутся там, и будут жить долго и счастливо.

Воздушные замки рушились и давили обломками.

Сидя на полу в своей комнате, Габриэль перебирал вещи, которые собирался взять с собой. Ещё полгода назад он собрал чемодан, и теперь каждый день разглядывал его содержимое — это приносило ему мрачное удовлетворение. Любимая книга, перо и чернильница, пепельница, подаренная отцом — до болезни он курил трубку. Каждую вещь Габриэль брал в руки, представляя, как будет пользоваться ей в другом доме, закрывал глаза, вздыхал и клал обратно.

В комнату без стука вошла Тина с подносом. Габриэлю нравилась её картошка и пироги с вишнёвой начинкой. Приуроченный ей с рождения кулинарный дар нашёл своё применение в доме Раймона. Даром ли она околдовала известного алхимика, смехом, ли, что громче сигнализации, сказать никто, кроме их двоих, не мог. Среди прислуги ходили всякие слухи. Габриэль разрешил ей любить отца и попускал заботу о себе, иногда делая вид, что нуждается в её заботе.

— Ах, на полу сидишь! Брысь, раздавлю, — весело прокричала она.

Габриэль бесшумно переместился на кровать. Длинные волосы небрежно перетекали с плеч, безразличный взгляд устремился на поднос с завтраком. Тина поставила поднос на тумбочку. Оладьи, политые ягодным сиропом.

Есть не хотелось.

У Тины были волосы медного цвета. Крутые кольца выбивались из-под светлого платка, а её молодое лицо словно состояло из румяных яблочек. Пышная, точно сахарная булочка. Весёлая и хозяйственная. Когда она смеялась, слышал весь дом. Когда она закрывалась с Раймоном в комнате, Габриэль затыкал уши.

— Чай? Кофе?

Она ждала ответа около минуты, и румянец постепенно сходил. Её лицо белело, когда она волновалась или была чем-то встревожена. На тумбе возле кровати лежала заколка, и Тина взяла её, бессмысленно покрутила в руках, затем села позади Габриэля, собрала его волосы в хвост и заколола.

— Кофе, — сказал он тихо.

Она начертила в воздухе пальцами руническую формулу.

— Нет, подожди, — встрепенулся он. — Чай.

— С ромашкой?

— С ромашкой.

Руны осветили комнату. На подносе возле тарелки с оладьями возникла чайная чашка, в неё сверху из воздуха полился дымящийся чай, и комнату тут же наполнил травяной аромат. Когда Габриэль был младшим, его удивлял этот фокус. Он думал: зачем Тине готовить, если она может наколдовать обед? И только потом понял, что ни один волшебник, даже самый могущественный, не может сотворить из ничего чашку чая. Тина просто телепортировала из кухни заранее приготовленный напиток. Чудеса телепортации удавались ей только с тем, что касалось блюд и их подачи на стол.

— Тебе скоро шестнадцать, — начала она, и лицо её стало озабоченным. Габриэль не видел её выражение, не видел, как она побелела ещё сильнее. Он смотрел, как она крутит кольцо на пальце.

Все в доме знали, что свадьбы не будет. Тина была слишком хороша для того, чтобы остаться печальной вдовой.

Габриэль знал, что она скажет, и поэтому он мысленно молил её замолчать. Ему не нравились разговоры о Материке. Всё, что он знал об этом пристанище для изгнанников, он мог перечислить по пальцам одной руки.