Изгнанник
Шрифт:
— А тот младенец… мой брат, — неуверенно начал Габриэль.
— Младенцы иногда умирают, — словами отца ответил дедушка. — Отец тебе не рассказывал?
— Нет.
— Значит, и я не скажу…
***
Завтрак пошёл спокойно. Раймон не знал об их ночном разговоре. Бледность осталась с ним с ночи, но успокоенный отличным самочувствием отца и окружённый заботой Габриэля, который с утра заплел ему косу и приготовил завтрак, к десяти часам Раймон вернулся к прежнему настроению. После завтрака Мартин принялся хвастаться новыми шапками, нахлобучивал на Габриэля одну за другой и умилялся. Огромные, меховые, старомодные, с помпонами и козырьками, шапки-ушанки и круглые на плетёных завязочках. Габриэль терпеливо сидел и поглядывал
Впрочем, спустя всего полчаса Габриэль с сожалением вспоминал шапки и стул, когда его, отчаянно протестующего, тащили в ледяную воду. Пытаясь плыть, Габриэль запутался в водорослях и наглотался тины, а отец, коварный зачинщик умышленного утопления, не торопился его спасать. Вода была по колено. Мокрый, грязный, покрытый мурашками и почти утопленный Габриэль выполз из озера.
Раймон помахал ему и нырнул. Потревоженный покой озёрной глади сомкнулся у него над головой. Прошло несколько секунд. Габриэль в панике забегал по берегу, потом решился войти в воду, поскользнулся, упал, стал захлёбываться, и крепкие руки утянули его на глубину, где он забарахтался, вынырнул глотнуть воздуха и снова начал тонуть, затем вцепился во что-то живое, человекоподобное, вытащил голову из воды, и его ослепило солнце. Горячее, яркое. На лице блестели жемчужные капли, мокрые волосы качались неспокойной и мутной на озёрной поверхности. Раймон трясся от смеха. Габриэль нащупал носочками мягкое дно, встал и успокоился. Солнце било в лицо, от воды не перехватывало дух, теперь она казалась горячей. Качаясь, обжигала шею и грудь. Габриэль двигал руками, чувствовал сопротивление, вода их выталкивала и качала. Габриэль попытался лечь, но хлебнул воды, испугался, выскочил, а потом снова лег, рассёк искристую рябь руками, и брызги загородили солнце.
— Держу, — произнёс сверху спокойный уверенный голос.
Габриэль успокоился. Вода укачивала и была горячей. Солнце уже не слепило так сильно. Габриэль осторожно плыл и смотрел на дно, где между водорослей сновали мелкие цветные рыбёшки. Раздвигая воду руками, он двигался вдоль полосы водорослей, где усыпанное ракушками и цветными камнями дно плавно спускалось ниже. Он не заметил, как поддерживающая рука исчезла из-под его груди. Рыбёшки замирали в водорослях, превращались в искры и разлетались. Габриэль был наверху, а его тень ползла по дну, чуть-чуть отставая. Это было похоже на полёт.
Потом они жарили сосиски, говорили о пустяках, кидали камушки в воду и считали, сколько раз камень подскочит, прежде чем утонуть. Раймон огорчился, узнав, что Габриэль никогда не слышал о «пускании блинчиков». Габриэль удивлённо таращился на отца, когда тот опустил былинку в муравейник, подождал, пока наползут муравьи, стряхнул их и предложил Габриэлю лизнуть. Габриэль помотал головой. Раймон облизнул былинку. Габриэль сказал, что его тошнит.
Чак не мешал им, ползал неподалёку, исследуя окрестности. Случайно попался на глаза Раймону. Решив, что это безобидный полоз, Раймон попытался поймать его. Габриэль закричал, что до смерти боится змей. Но от этого Раймону захотелось поймать змею ещё сильнее. Бедный Чак никогда не ползал так быстро.
Вечером они ловили рыбу. Габриэль поймал окуня, с трудом снял с крючка. Окунь забился, Габриэль уронил его в озеро. Когда отец принялся разделывать рыбу для ухи, Габриэля едва не вырвало при виде рыбьих внутренностей. Он сидел бледный, и Раймон сказал, что один на природе Габриэль помрёт.
— В первые же сутки от укуса бабочки.
— Бабочки не кусаются.
— Тебя сожрут.
Они вернулись домой под вечер. Габриэль сразу же отправился в душ отмываться от озёрной грязи. На ужин была уха, но Габриэль, помня, как она была приготовлена, ел хлеб и овощи.
—
Тепличное растение, — невесело пошутил Раймон и вздохнул, ощущая к шутке свою причастность.День подходил к концу, и громкое тиканье часов усиливало тревожность. Раймон не заметил, как Габриэль на протяжении всего ужина переглядывался с дедушкой. Он ушёл готовиться ко сну, а Габриэль мыл посуду, и мысли о Его ужасе, когда Он узнает, что сегодня видел сына в последний раз, причиняла Габриэлю почти физические страдания.
Он постарается вернуться как можно раньше. Как только изучит всю лечебную литературу. Он будет стараться, и в кратчайшие сроки доведёт своё мастерство до высшего уровня, придёт к отцу, и вместо всех извинений вылечит его. А после всё объяснит. И они будут счастливы. А пока с ним побудет дедушка.
Из спальни раздался кашель. Габриэль отложил посуду, хотел пойти, но Мартин удержал его за руку.
— Сейчас, — он сделал на слове акцент, внимательно посмотрел на юношу, — ты ему ничем не поможешь.
И Габриэль остался.
Позже он собрал чемодан и робко заглянул в комнату, где спали отец и дедушка. Ночной кошмар всё ещё прятался в тенях кустарника за окном. В комнате было свежо. Деревянный подоконник в трещинках, тонкая занавеска, столик возле кровати, сама кровать и раскладушка, на которой спал дедушка — всё, что было в спальне. На столике стояла алюминиевая кружка с дымящимся травяным отваром. Раймон причёсывался, готовясь ко сну. Габриэль сел рядом, и пружина кровати закачалась.
— Богохульствуешь, — сказал Габриэль.
Раймон нашарил ножницы в одном из ящичков прикроватного столика, собрал волосы в хвост и срезал несколько сантиметров. Габриэль оценил новую длину.
— Теперь не дотягиваешь и до учителя сельской школы.
— Отрастут. Всё равно секлись.
Отец обернулся. Распущенные волосы с изломами от косицы подчеркнули остроту его скул, и Габриэль в очередной раз отметил в его лице собственные черты.
— Тот младенец… — начал отец и кашлянул, но не так, как кашлял от болезни. — Заснул и не проснулся.
Габриэль поморщился. Он и думать забыл о том мёртвом ребёнке, все мысли его занимала Кобра.
— Так не должно было быть, — сказал Габриэль тихо. — У него был дар. Не ему нужно лежать в той могиле.
Он сомкнул веки, спрятался в их темноте, загородившись мыслями от внимательно взирающих на него серых глаз, но очнулся, ощутив прикосновение к кончику своего носа. Открыл глаза. Серые глаза были напротив.
— Не наличие дара решает, кому жить, кому нет. Будь у тебя дар, я не любил бы тебя сильнее, потому что вряд ли это возможно.
— Я оборвал династию волшебников.
— Неправда.
— Правда. Мои потомки не родятся волшебниками.
Выражение лица Раймона изменилось. Он отстранился. Отвернулся к окну. Помолчал.
— Не знал, как тебе сказать.
Почему-то Габриэль испугался. Почему-то подумал, что отец скажет, что ему осталось недолго — Габриэль это знал, но не хотел слышать с его уст.
— Тина… беременна, — отец замолк, глядя куда-то сквозь половицы, словно посчитал свои слова предательством. Габриэль выпрямился.
— Мальчик? Девочка?
— Не знаю. Пока неизвестно. Не знаю, как вышло.
— Объяснить?
Раймон взглянул на сына и вдруг засмеялся. Габриэль тоже начал смеяться. Смущённо и глупо. Он повалились на кровать, перебросились подушкой. И почти одновременно затихли. Глядя на отца в сером свете комнаты, где так легко дышалось, Габриэль вдруг заметил следы измождённости на его лице, усталые морщинки, что тенью пали на носогубных складках, между бровей и под глазами. Габриэль не успевал замечать, когда они появлялись. Он видел уже изменившую картину и чувствовал себя сторонним созерцателем искусства Времени. Морщинки хранят истории жизней. По ним легко было прочитать, каким был человек. Много ли улыбался, часто ли хмурился. Морщинки Раймона придавали его лицу свет и печаль.