Избранные
Шрифт:
– Адриан, ты действительно очень дорог мне. Ты мой друг, первый, кто отнесся ко мне по-человечески, а не как к куску мяса, который нужно обучить. Ты был тем, кто видел меня, а не просто Искупительницу. И я бесконечно благодарна тебе за это. И я правда тебя люблю. Просто...не так, как тебе бы этого хотелось.
Адриан молчит. Он потирает подбородок и отрешенно смотрит в сторону. Мое сердце падает куда-то вниз, потому что я никогда, ни за что на свете не хотела бы причинить ему боль.
– А кого ты любишь так? Эйдана?
– усмехнувшись, произносит он.
– Это здесь абсолютно не при чем.
– Да черт возьми, брось, Эланис. Конечно же, при чем. Ведь в этом все и дело, правда?
Его слова ударяют меня словно пощечина. Я краснею и качаю головой, но, черт возьми, он же прав. Сколько еще я должна скрывать это от самой себя? Может, тот факт, что мне совершенно ни к чему эти чувства не давали мне признаться в них самой себе.
– Да ладно тебе, Эланис, я не в обиде, - невесело улыбается он.
– Странно. Я привык получать абсолютно все, не желая этого. А когда мне действительно чего-то захотелось...я оказался недостаточно хорош для этого. Какая ирония.
– Адриан, все совершенно не так. Ты замечательный...
– мой голос срывается, и я замолкаю, потому что все мои слова сейчас кажутся неуместными.
Он усмехается, глядя куда-то вверх, и на секунду мне кажется, будто так он пытается сдержать свои слезы.
– В чувствах вообще всегда все непросто, да? Любовь...- он смакует это слово, словно пробует его на вкус, - какое глупое, ненужное осложнение. Я бы на твоем месте тоже его опасался.
Он встает и собирается уйти, но я не могу отпустить его просто так.
– Не надо, - говорю я.
Он поворачивается, проведя рукой по волосам, и рассеянно смотрит на меня.
– Что?
– Не надо опасаться любви. В конечном итоге, кому-то все равно будет больно, но ты хотя бы можешь выбирать, кто причинит тебе эту боль.
Он улыбается одними губами, кивая головой.
– Что ж, - невесело усмехается Адриан, - кажется, я только что выбрал тебя.
Я смотрю, как Адриан медленно спускается вниз по лестнице, опустив голову, и исчезает в тени коридора. Я чувствую себя такой опустошенной, разбитой и потерянной, что почти решаюсь броситься вслед за ним и взять все свои слова обратно. Да, я могла бы полюбить Адриана за его благородство, тонкий ум и самоотверженность, но есть одно "но". Через неделю, через месяц или через год, но я сбегу отсюда и отправлюсь туда, где нужна больше всего. Так что, в конце концов, я не разбила сердце Адриана, а сохранила его. Если бы ему стало от этого хоть на секунду легче, то себя в этом дворце я лишила не меньшего.
Я утираю струящиеся по щекам слезы и прокладываю себе дальнейший путь через Солнечный город. Осталось только одно дело - один человек, которого я должна была обнадежить. Обо всем остальном я подумаю позже.
Кухня встречает меня разгоряченностью тел, криками, жаром и суетой. Я мгновенно теряю голову от соблазнительных запахов, напоминающих мне о том, что я не ела еще со вчерашнего дня, но меня отвлекает стоящая передо мной женщина. Она пыхтит с подносом в руках и пытается протиснуться мимо.
– Госпожа, подвиньтесь!
– просит она раздраженным голосом, явно желая отвесить словечко посерьезнее.
– Простите, - я отодвигаюсь, позволяя ей подойти к печи, - подскажите, а где Маккенна?
Она вытирает руки о фартук и рассеянно смотрит на меня слезящимися от дыма глазами:
– Кто?
– Маккенна, - недоуменно объясняю я, - она здесь работает. У нее еще два ребенка - Алвена и Генри, они всегда рядом.
Женщина хмурится, а затем ее лицо проясняется:
– Аааа...она больше не работает здесь.
Мне кажется, что я ослышалась.
– То есть как?
Женщина пожимает плечами, разворачиваясь за новой порцией печенья.
– А куда же ее
перевели?– Меня не посвящают в подробности, - ворчит она.
Внизу живота у меня поселяется ужасное, щекочущее чувство. Я хватаюсь за край стола, потому что у меня такое ощущение, что еще секунда и я упаду.
– А дети? Где ее дети?
– повышая голос до опасного крика, выпытываю я.
Женщина недовольно пыхтит:
– Кажется, их забрал король на какое-то обучение. А теперь извините, мне пора идти.
Она делает быстрый реверанс и с криками куда-то бежит. Я стою посреди кухни, мешая поварам пройти, не замечая ни возмущенных возгласов, ни едкого запаха дыма, ни отвратительной духоты. Осознание сшибает меня с ног, заставляет глотать слезы прямо на виду у всех. Я закрываю глаза, стараясь прийти в себя, но все, чего мне хочется - это разрыдаться или ударить кого-то или исчезнуть.
Я срываюсь с места и бегу из кухни - пробегаю по коридорам мимо покоев приезжих гостей, мимо комнат Искупителей, огибаю ошалевших Хранителей, бегу в главный зал, где все еще снуют герцоги и герцогини, обсуждающие забавные соревнования. Я бросаюсь на второй этаж и выбегаю на небольшой балкон, где передо мной раскидывается Лакнес. Я задыхаюсь от прилива кислорода, от порывов ветра, которые заглушают мою боль, от изнывающе прекрасной синевы моря и белых парусников, окруженных чайками. Я зажимаю рот рукой и считаю секунды до тех пор, пока придут Хранители и скажут мне убираться отсюда.
Маккенна нарушила договор, и король узнал об этом. Судя по всему, кто-то видел нас вместе и донес - у этих стен действительно есть уши. Но я знаю, что Маккенне было все равно, что будет с ней - теперь ее дети, единственные, кто имел для нее значение, отправились в рабство к королю. Маккенна пожертвовала своей свободой, чтобы не допустить этого, но Алвену и Генри сослали туда, где им место - в Искупители. Я понимаю, что, возможно, в этом нет моей вины - королю нужен был лишь повод, чтобы забрать подрастающих детей, обладающих интересующим его даром. Но Маккенна рискнула всем, чтобы помочь мне, чтобы дать Алвене и Генри шанс, которого не было у нее. Все, о чем она меня просила - это решиться подумать о ком-то, кроме себя.
Я так отчаянно пыталась это предотвратить, но стало слишком поздно. Все эти люди, которые стали частичкой моей души, изменили меня. Больше все это касается не только меня и моих родителей. И за них всех, за подло отнятую жизнь Маккенны, ее детей и тысячи других невинных, я должна отомстить. Я стану той, кого они ходят видеть. И Тристан Лакнес, тринадцатый правитель Лакнеса, заплатит за все.
Глава двадцатая
Селеста
Один умный человек сказал мне как-то, что если ты превратил своё сердце в оружие, то в конце концов оно обернётся против тебя самого.
Грегори Дэвид Робертс. Шантарам
Я без удовольствия наблюдаю за тем, как отец меряет шагами зал Советов. Он не сказал мне ни слова со времени моего возвращения из Стейси, и, судя по всему, запретил со мной разговаривать и всем остальным. Я перехватываю сочувственный взгляд Эсмеральды с другого конца стола, но тут же отвожу глаза. Часы раздражающе громко отсчитывают секунды.