Чтение онлайн

— Он пойдет по ручью, а мы следом, — шепнул следопыт солдату.

Плеск стал слышней. Уходит.

— Прикрой, — шепнул Гомозков, — потом за мной…

И выскочил на свободное пространство. …Пятый час идет поиск. Кольцо сжалось до предела. Но след потерян. Гонда' не вышел из ручья, возможно, он даже и не входил в него. Барс метался по обоим берегам, не находя при­вычного запаха, и жалобно повизгивал, словно жалуясь на соб­ственную беспомощность. Гомозков стоял потупившись, пони­мая, что ошибся, уверовав в единственный, как ему казалось, вариант движения Гонды. Палач оказался хитрей. Он дога­дался,

что тропа к КСП перекрыта, и избрал другой путь. Ско­рей всего сделал по болотцу петлю, пропустил мимо себя по­граничников и снова вышел в наш тыл. Только вот в каком месте? Начальник отряда полковник Поважный развернул ма­невренную группу к югу, приказав Стриженому с «тревожной» вернуться к болотцу и прочесать весь квадрат в поисках следа. Застава же во главе с замполитом лейтенантом Крапивиным наглухо закрыла границу по всему участку. гон;|д Обманув пограничников, Гонда долго кружил по болотцам, находя одному ему известные подводные тропки. Но он пони­мал — пограничники вернутся. Пора использовать запасной ва­риант, о котором Гонда умолчал в кабинете Веттинга. Для этого нужно было дождаться темноты и проникнуть на развалины замка. В запасе минимум два часа. День клонится к закату. Козырной не верил в засаду. Развалины на виду, и только дурак решится лезть в западню. Да и обшарили пограничники все вокруг. Развалины — тыл границы. И все же нужно быть осторожным, не выдать себя движением. Если на башне наблю­датель, он рано или поздно обнаружит его. Значит, по-пластун– ски от дерева к дереву. И на ближних подступах ждать суме­рек. Поспешность может все погубить.

— Гут, — сказал он себе по-немецки и вдруг подумал, что еще вчера ему показалась бы нелепой даже мысль о том, что он будет утюжить животом эту ненавистную ему землю.

По тому, как дрожали пальцы, Гонда понял, что смертельно устал. Он пошарил в карманах и достал таблетки, завернутые в целлофан. «Они придадут вам бодрости и восстановят си­лы», — вспомнил Гонда наставления Веттинга.

— Сволочи, — пробормотал Козырной и тяжело, лег на гу сто растущую осоку.

У него было состояние полной безысходности. Хотелось вот так лежать, лежать, не поднимая головы, не вслушиваясь в шорохи и шумы близкого леса.

«Бойтесь абулии больше пограничников — она порождает апатию». А ведь верно. Немец прав. Мне сейчас все равно, что будет через час, через сутки. И только инстинкт самосохране­ния пока еще срабатывает. Ему вспомнилась одна из ночей боль­шого города Франкфурта-на-Майне. Его и еще одного слушать ля1 разведшколы послали «пообщаться» с туристами из Совет­ского Союза. Туристы прибывали поздно вечером из Мюнхена на автобусе. Гонда и Стрелец (под такой кличкой значился другой агент) долго кружили вокруг гостиницы, где остановились ту ристы. Они уже потеряли всякую надежду, когда в полночь из гостшцщы вышли двое «советских» — парень в джинсовом кос тюме и широкоплечий, спортивного вида мужчина лет пятиде­сяти. Франкфурт, этот «маленький Париж», как его любят назы­вать немцы, засыпал рано, и двое русских шагали по пустын­ным улицам, залитым светом рекламы, останавливаясь у осве­щенных витрин, о чем-то оживленно переговариваясь. . Гонда вышел из темного переулка с единственной целью, –напугать этих не в меру смелых путешественников. И ошибся.. Оба русских спокойно обошли их с разных сторон, словно; и Гонда и Стрелец были дорожными указателями. И тогда Стрелец крикнул им вслед по-русски:

— Эй, земляки, хотим поговорить.

Оба «советских» остановились, несколько, быть может, уда»– ленные тем, что их окликнули, да еще по-русски.

— Вы из Москвы? — спросил Стрелец..

—Из Москвы, – ответил тот, что был постарше. — А: вы откуда?

— Мы?.. Я —с.Урала, а вот он — с Кубани…

— И живете в Западной Германии, – улыбнулся парень.в джинсовом костюме.

– Да. Так. вот случилось, — .пробормотал Стрелец..— Поговорить захотелось»

знаете ли, на родном языке.

– Понятна, — сказал тот, что, постарше, — и о яем же мы будем с вами говорить? И Стрельца вдруг понесло.

— Я вот хочу на родину вернуться… Как это лучше сделать?

— Обратитесь в советское посольство, — ответил пожилой,, – как все, кто хочет вернуться. Вам помогут…

– А.КГБ?., –ляпнул Стрелец.

— Тогда возвращаться не стоит, — усмехнулся пожилой.

— Вы воевали? — спросил Гонда.

— Воевал, — разглядывая Стрельца, сказал пожилой, –с первого и до последнего дня…

И, не. прощаясь, двое русских повернулись к ним спиной и не спеша зашагали к центру залитого светом огромного города.

— Вот теперь они какие… — растерянно произнес Стрелец. Гонда зло усмехнулся.

— Домой захотелось? Они тебе построят дом с нарами на вечной мерзлоте.

— Что ты, что ты… — бормотнул агент, — мы тут, как га­лушки в сметане.

— Смотри из макитры не выпади. Подбирать с полу не ста нут.

Где он теперь, «маленький Париж», город Франкфурт-на-Май– не? Вспомнилось же такое. Мюнхен вот не возник, а ведь он прожил в нем без малого пятнадцать лет.

КСЕНИЯ СТРИЖЕНАЯ Колесов оторвался от бинокля.

— Зря мы здесь загораем. Нарушитель сюда не сунется, он сейчас другую дорожку ищет — за нашу КСП…

Ксения Алексеевна промолчала. Она думала о муже. Вот здесь, под этим разбитым козырьком, лежал Павел Стриженой и короткими очередями из ручного пулемета сдерживал балду. Лучшей позиции придумать было невозможно. Автомат Ивы Не­дозора и «Дегтярев» Павла держали на мушке подступы к гра­нице.

В жизни человека бывают часы, хогда прожитое как бы кон­центрируется, сжимается в короткие, как вспышки, мгновения. Они, эти мгновения, озаряют прошлое, дни и годы обыкновен­ного существования или даже войны. Павел прошел войну, а погиб здесь в осенний ночной час, и его наган с серебряной пластинкой холодит сейчас ей руку.

О чем он думал в те минуты, когда нажимал на спусковой крючок пулемета? У него не было времени для боли, для угры­зения, для печали. Может быть, он думал о том, что хотелось прожить — ведь для него, веселого отзывчивого человека, сорок лет было только полднем жизни.

Познакомились они в предвоенный год. Ксения кончала кон серваторию по классу фортепьяно. Тогда много выступали я парках, на открытых эстрадах. Она играла шопеновские нок­тюрны. После концерта к окруженной подругами Ксении реши тельно подошел смуглый кареглазый –военный с двумя кубика ми в петлицах. Он попросил уделить ему млнуту времени. Она чувствовала его молчаливый восторг и неуловимую робость перед вей.

—Вы хотите пригласить меня в кино? — игриво спросила ©на.

— Куда хотите, — мягко и растерянно сказал он.

— А вы хитрый… — кокетливо заметила Ксения, оглядыва ясь на подруг.

— Не очень… А вот вы…

И он заговорил о музыке. Он заговорил о ней, как о своей неосуществимой мечте. И спустя много лет Ксения помнила этот удивительно страстный монолог, прерываемый лишь дове рительным прикосновением к ее руке, в поисках, может быть, вдохновения. '

Он открылся как самому близкому человеку. Ее поначалу ого– решнла такая откровенность и прямота, потом она поняла, что человек этот весь соткан нз чистых, благородных помыслов, что он естествен и бесхитростен в каждом своем порыве.

Они встретились в следующую субботу и пошли в кино. По­том посидели в кафе, выбрались за город, бродили по лесу и вернулись в Москву поздно. Они дружили по-юношески светло и чисто. И уехали в Среднюю Азию, на границу, к месту служ­бы Павла. А затем война, рождение Андрейки…

…— Поклонись своей любви, Ксения, — сказала себе Стри­женая. Ей показалось, что она произнесла слова вслух. Взгля­нула ha Колесова. Сержант, поджав губы, крутил барабанчики окуляров на бинокле. Она посмотрела на западную часть тигаят– ского лесного массива. Там, над зубчатой кромкой, в розово светящемся небе застыл неправдоподобный красный шар солнца. «Оно похоже на этот сумасшедший тревожный день», — поду­мала Ксения.