Империя проклятых
Шрифт:
– Что ж. – Габриэль с улыбкой откинулся на спинку кресла. – Это был мой любимый грех.
– Феба! – прорычал я, глядя на башню. – Принеси мой бандол…
Красный Гнев рванулся вперед, будто ад вырвался на свободу, прыгая по льду на четвереньках и приближаясь ко мне, как молния. Но я с криком поймал Кейлана в воздухе и швырнул в статую Ланис, огромного каменного ангела, обращающего свой полумесяц к небесам.
Кейлан грохнул, как бочка с черным игнисом, разнеся камень в осколки. Фигура богини Луны содрогнулась, крылья ангела затрещали. Брызнула кровь, раздробились кости, и когда
От удара гранит треснул, и основание раскололось, как глина. Кто-то закричал, трещины распространились дальше, и великая каменная богиня пошатнулась, точно пьяница, выпивший три пинты пива в последний момент. Статуя начала падать, выпевая ужасный гимн раскалывающегося на фрагменты камня, люди вокруг разбегались во все стороны: лунные девы, закатные плясуны, плясуньи и Всематери устремились подальше. Но под ней, прямо там, куда она должна была сверзиться, лежала бедняжка Бринн, все еще в забытьи и в крови, только-только собираясь выбраться из снега, куда я ее запустил.
Крича, я бросился к ней. Мне на спину упала тень, футов на сорок, и одному Богу известно, сколько тонн камня неслось прямо на нас, пока я летел. С оглушительным грохотом богиня упала, разбив вдребезги землю и стены Крепости Старейшин, превратив их в смесь каменной пыли и снега, в щебень и руины. А когда все стихло, я обнаружил, что лежу рядом со статуей на изрытой осколками земле, задыхаюсь, покрытый кровью, а переломанная Бринн, сотрясаясь, стонет в моих объятиях.
Вокруг собрались сотни людей, готовых разорвать меня в клочья. Я поднялся на ноги, кровь в венах все еще кипела, когда Ангисс а Баренн выпрямился и издал оглушительный рык.
– СТОЯТЬ!
Это взревела Феба, и ее голос отчетливо зазвенел в ночи. Она стояла на павшей богине Луны, одетая только в плащ, прокушенное горло до сих пор кровоточило. Она все поняла, пока смотрела, как я уничтожаю ее сородичей, и это открытие окрылило ее, хотя я выпил у нее столько крови, что чуть не убил. И в руке она сжимала мой бандольер, держа его высоко и показывая возмущенной толпе.
– Мертвый встанет, свет падет! – воскликнула она, указывая на небо. – Лес сгниет – нам край придет! – крикнула она, указывая на темный лес вокруг. – Лев рычит, и ангел льет, – продолжила девушка, указывая на меня, на разбитую статую, затем полезла в бандольер и закончила: – Слезы в грех, что тайну пьет!
А потом она выдала ответ на загадку, как, черт возьми, Дивокам удалось сокрушить Оссвей всего лишь за два года, если до этого они более десяти лет вязли в трясине.
– Золотой флакон, – сказал Жан-Франсуа. – Который когда-то болтался на шее Матери-Волчицы.
Габриэль кивнул.
– Я знал, что внутри была кровь, правда, прокисшая, но я почувствовал ее еще в «Белом кролике». Тот же самый сводящий с ума аромат теперь остался у меня на руках, на языке, наполняя меня силой, превосходящей все, что я когда-либо чувствовал.
Жан-Франсуа провел языком по губам.
– Кровь закатных плясунов.
– Да. Она дополнила мою собственную силу. Сначала я не мог этого понять – если кровь лесных духов такая особенная, то почему ее не обнаружили в Сан-Мишоне тайные маги и химики, сама нежить? И тогда я понял, что так было не всегда. С наступлением мертводня их кровь изменилась,
историк. Отец-Земля вознесся и осквернился, Матери-Луны скрылись за завесой, и зверь в них стал сильнее, чем должен быть, делая тех, кто пьет их кровь, еще могущественнее.– Время Оскверненной Крови, – пробормотал историк.
Последний угодник кивнул, улыбаясь.
Все смотрели на Фебу, стоявшую на вершине разбитого камня с золотым флаконом в руке. И когда она встретилась со мной взглядом, я увидел в ее глазах огонь – праведную ярость, мрачный триумф. Кланы Лунного Трона были безнадежно расколоты, раздираемые соперничеством, но песня, которую она мне пела, теперь зазвучала у меня в голове, как истина в бушующем сердце этих людей:
Я веду войну с сестрой, пока
Мы не начнем войну с родней, пока
Мы не начнем войну с горцами, пока
Мы не начнем войну с целым миром.
– Братья и сестры королевства Лунного трона! – воскликнула Феба. – Перемирие, заключенное с предателями, вовсе не перемирие! Клятва, данная лжецу, ничего не стоит! И сейчас я говорю вам, клянусь Лунами над головой и Землей под ногами, нас всех предали!
– О чем, во имя Малата, ты говоришь, женщина? – потребовал ответа Кейлан.
Феба бросила флакон своему троюродному брату-исполину, откинув назад свои косы.
– Я говорю о нежити, кузен. Я говорю о Черносерде и Бессердке. О падшем Дун-Мэргенне, о нарушенных клятвах и найденной малой Богине.
Она обвела взглядом собравшихся, и в ее золотистых глазах горел огонь.
– Я говорю о войне.
XVI. Огонь на языке дракона
– Как ты узнал?
В самой высокой башне Суль-Аддира историк Марго Честейн пристально смотрел на человека, сидящего напротив. Угодник-среброносец был уже совсем пьян, опустошив три бутылки вина, его губы окрасились в восхитительный темно-красный цвет. Габриэль оторвал взгляд от шара, над которым кружил мотылек, и убрал прядь волос с задумчивых серых, как тучи, глаз.
– Ты только что сам сказал, Честейн. Я высосал Фебу почти до смерти, с…
– Я говорю не про тайну крови плясунов, – оборвал его вампир. – А про то, как ты узнал, что все эти усилия были не напрасны? Все эти мили, все эти испытания. Ты ведь даже не чувствовал кровь, которую дал Лашанс. Мы живем в безжалостном мире, де Леон. Он питается как сильными, так и бессильными. Святой Грааль Сан-Мишона томился в темнице в самом сердце власти Дивоков, в холодной хватке Черносерда и в лапах Бессердки. Даже если бы ты добрался до нее, откуда тебе было знать, что она жива?
Последний угодник грустно улыбнулся, глядя на порхающего мотылька.
– Ты не знал Диор Лашанс так, как я.
Вампир только усмехнулся.
– Это не доказательство, шевалье. Судя по всему, ты знал, что к тому времени, как ты доберешься до побережья, эта девушка уже будет спать в неглубокой могиле. И все же ты был готов повести целый народ на войну ради тщетной надежды…
– Надежда для дураков, историк. – Габриэль встретился взглядом с вампиром. – Надежда убивает. Надежда ведет тебя прямо в огонь. А вера переносит через него. Я не надеялся, что Диор жива. Я верил в это.