Чтение онлайн

– Г-габи, – прошептала Феба.

«Еще чуть-чуть, Габриэль…»

– Г-габриэль, хва…

«Еще глоточек, еще одна капелька, не останавливайся, не останавливайся, не…»

– П-прекрати! – закричала она.

И тогда я, наконец, пришел в себя. Страх в ее голосе отрезвил меня, как пощечина, и человек во мне схватил жаждущего монстра и начал его душить. Я был в ужасе, рот у меня полнился скользким теплом, когда с рычанием, задыхаясь, я оторвал губы от шеи Фебы. Совершенно ошеломленный, я отшатнулся, по подбородку струйками текла кровь, а Феба упала на меха, хватая ртом воздух и держась за раненое горло. И именно в этот самый момент…

Габриэль откинулся на спинку кресла, допивая остатки вина.

–

Жан-Франсуа, моргая, оторвался от своего тома.

– В этот самый гребаный момент что, де Леон?

Габриэль отставил свой бокал и покачал головой.

– В этот самый гребаный момент в дверь ворвалась Бринн.

XV. Багрец и золото

Последний угодник нахмурился, сцепив татуированные пальцы на подбородке.

– Да, признаться, это выглядело ужасно. Та еще была картинка…

На мехах лежала голая Феба, истекая кровью и прижимая руку к горлу. Над ней склонился я с глянцево-красным подбородком, с клыков у меня капала ее кровь, и я знал, что мои глаза тоже, наверное, залиты ею. Для местного лесного народца я был сыном вампира, которому не доверял никто, а большинство ненавидело. И крики Фебы, хотя они и полнились страстью, легко могли принять за что-то иное. Между удовольствием и болью такая тонкая грань, холоднокровка.

Губы историка изогнулись в темной развратной улыбке.

– А у таких, как мы, вообще нет грани.

Последний угодник пожал плечами.

– В общем, я не очень удивился, когда Бринн попыталась меня прикончить.

Шею мне сжала массивная лапа. Феба что-то слабо шептала, когда великанша с горящими яростью глазами дернула меня вверх, как мешок с хлопком. Кожа у нее зашипела и задымилась, когда руку обожгло серебро у меня на горле. Разразившись гневным проклятием, она отвела назад свой огромный кулак и с размаху ударила меня в лицо.

Я отлетел, словно выпущенный из пушки снаряд, и ударился о стену башни. Феба выкрикнула мое имя, кирпичи вокруг меня осыпались крошкой, а в голове вспыхнул белый свет. И, обнаженный и почти бездыханный, я вывалился в ночь и, кувыркаясь, нырнул во тьму.

Пролетев двадцать футов, я упал на крышу Крепости Старейшин, вокруг меня дождем сыпались обломки каменной кладки, а подо мной трещала черепица. Я успел перекатиться на спину, потрясти звенящей головой и лишь потом увидел, как Бринн с кровавым ревом вылетела из разрушенной стены следом за мной. Я откатился в сторону, хватая ртом воздух, но плясунья ударилась о крышу с такой силой, что пробила ее насквозь, превратив деревянные балки и черепицу в щепки и пыль. И когда древний потолок подо мной прогнулся, я пролетел еще сорок футов и оказался в подземелье Крепости Старейшин.

Бринн с силой грохнулась об пол, и по каменным плитам пошли трещины. Но когда я бросился за ней, у меня хватило сил ухватиться за одну из сломанных балок и швырнуть себя через всю комнату, когда та окончательно рухнула. Я приземлился на корточки, все еще обнаженный, отбросив с лица прядь черных волос. Из царапин на коже текла кровь.

– Мир, мадемуа…

Закатная плясунья взревела и бросилась на меня, обнажив клыки и подняв кулаки. Последний раз я курил ранним вечером, но когда Бринн налетела на меня, я почувствовал, как мое тело наполняется каким-то новым жаром: жгучая, дикая ярость, не похожая ни на что из того, с чем мне приходилось иметь дело, пробежала по моим пальцам. Воздух запел, когда когти плясуньи метнулись к моей голове, но я быстро, как серебро, схватил ее за запястье и швырнул в огромного резного льва, поддерживающего крышу.

Бринн не просто влетела в него. Она пролетела сквозь него с такой страшной силой, что в щепки разнесла древесину и сорвала колонну с креплений. Удивленный, я уставился на свои голые руки: я швырнул женщину так, словно она была сделана из…

– Габи!

Подняв глаза, я увидел, что из дыры в потолке выглядывает Феба.

– Ты в пор…

В мою сторону со свистом летела одна из массивных деревянных скамей, стоявших вокруг очага. Я откатился в сторону, вскрикнув, когда за первой последовала еще одна: Бринн швыряла их, как копья. Вскочив на ноги, я бросился к ней, Феба ревела, требуя, чтобы Бринн прекратила, пока та отправляла в полет следующую. Но, чувствуя все тот же неукротимый огонь в венах, я скользнул в сторону, перекатился, пригнувшись, и, подняв оба кулака, изо всех сил ударил исполиншу в челюсть.

Плясунья полетела, как мешок с мякиной, и врезалась прямо в стену. Я вылетел за ней, сердце бешено колотилось, волоски на теле встали дыбом. Сердце превратилось в дракона, и его дыхание огнем разливалось по венам. Прошел год с тех пор, как я в последний раз пил так много крови, но таким живым я не чувствовал себя с тех пор, как… ну… целую вечность.

Теперь по всей Колыбели разносились крики, вспыхивали факелы, члены кланов злобно вопили, увидев голого среброносца и разъяренную плясунью, сражавшихся подобно грому и молнии. На меня со всех сторон налетели лунные девы, сверкая серебряными клинками. Опять же, я не мог их винить – они видели только то, что вампир-полукровка выбил дерьмо из дочери Фиан, осквернив при этом их священное место. Но я все равно подумал: это немного несправедливо, когда на меня набросились сразу двадцать человек.

– Мир, черт бы вас побрал! Я не хотел…

К моей голове по дуге устремился серебряный клинок, но в мгновение ока я поймал его – ХЛОП – прямо между ладонями. Крутнувшись, я сломал лезвие, как веточку, и ударом слева отправил лунную деву в полет на пятьдесят футов по льду. Теперь в бой бросились и другие закатные плясуны – огромные медведекровки, полуволки и львицы, но, Боже, мне казалось, что каждая капля моей крови была расплавленным железом. Пожав плечами, я разбросал дюжину нападавших, как солому. В следующее мгновение поймал за запястье когтистую лапу медведекровки и ударил его в грудь с такой силой, что сломал ему ребра. Я двигался, словно волна, бурлил, снося все на своем пути, цепляя мечи и разбивая их голыми руками, ломая кости и раскалывая черепа кончиками пальцев.

И тут на меня бросился Кейлан.

Феба описывала своего троюродного брата как большого лапочку-котика, но когда на меня ринулись все семь футов и пятьсот фунтов Красного Гнева, он был так же далек от котика, как я от угодника. Он вцепился мне в грудь когтями, а я сломал ему челюсть кулаком. Когда он наотмашь ударил меня по голове, я разбил ему морду костяшками пальцев. Пламя, бушующее внутри меня, было не похоже ни на что, а весь мой мир окрасился в красный, красный, КРАСНЫЙ. Но тут я услышал, как Феба выкрикивает мое имя, и тогда меня осенило: я бьюсь со всей Колыбелью и побеждаю. И на меня обрушилось другое откровение, тяжелое, головокружительное и гораздо, гораздо более мрачное.

Жан-Франсуа подался вперед, сверкая шоколадными глазами.

– И это было?

– Тебе лучше знать, холоднокровка.

– Ты выпил свою порцию, это правда. И ты всего лишь бледнокровка, де Леон, и ты вступил в схватку с целой сворой этих полукровок и успокоил их. Безоружный к тому же, – улыбнулся историк, лукаво и порочно. – Ты был гораздо сильнее, чем должен быть.

– Гораздо сильнее. Но почему?

– Потому что ты почти досуха высосал Фебу а Дуннсар. Точно так же, как поцарапал ей губу, когда целовался в Равенспире. Точно так же, как укусил юную Бринн, когда дрался с ней в лесу. Всего несколько капель, и ты, безоружный, умудрился одолеть трех угодников-среброносцев и разъяренную медведекровку-воительницу. А в этот раз ты напился почти досыта, и этого хватило, чтобы в одиночку расправиться с целой деревней рубак-высокогорцев, – улыбнулся историк еще шире, вертя в пальцах перо. – Потому что ты всегда был рабом страсти, де Леон, и, похоже, грех похоти служит тебе так же хорошо, как и грех гордыни.