Гули
Шрифт:
– Это мы еще посмотрим, свинья. Хрю-хрю.
В слабом свете фонаря Курт наблюдал, как Стоукс и девушка, спотыкаясь, удаляются к выходу из шахты, пока не скрылись из виду.
Некоторое время он оставался в проходе, стоя как-то отстраненно и странно. Он подумал о Стоуксе и Джоанне Салли, испытывая тайное острое чувство вины, радуясь тому, что Стоукс все еще открыто изменяет своей жене. Сколько еще Вики сможет продержаться с ним? Она, должно быть, знает о его супружеской измене. Несмотря на это, поведение Курта было непростительным. Полицейские должны были относиться ко всем людям с профессиональной объективностью, но к этому времени он даже не стал бы лгать самому себе или пытаться найти объяснение своему неприемлемому поведению. Когда дело касалось Ленни Стоукса, Курт просто
Потом появились новые мысли, уродливые, причиняющие боль мысли о Вики Стоукс и о том, что Ленни делал с ней и должен был делать: побои, опухшие глаза, синяки, ставшие желтовато-черными, и тот случай у "Наковальни", когда Стоукс ударил ее так сильно, что из уха потекла кровь. Все это вызывало у него тошноту, тошноту от движущихся частей этого мира, тошноту от самого себя. Слишком часто грезы наяву разливались по его мозгу, как какая-то прогорклая светящаяся жидкость, видение его собственного револьвера, прижатого к виску Стоукса. Опускающийся курок...
Он закрыл глаза и потряс головой, пока вихрь мыслей и сцен не рассеялся. Он продолжал стоять там, необъяснимо, в этой абсурдной шахте. Темнота окутывала его справа, слева и сзади. Это наполнило холодом пустоту и одиночество в его сердце, тишина сгустилась. Он быстро включил и выключил фонарик несколько раз подряд, глаза нерешительно привыкали к чередованию белого с черным, белого с черным-черным, и он по-детски осмелился оставить фонарик выключенным и просто постоять там, но не сделал этого из-за столь же детского страха, что что-то черное может появиться, наполовину видимый, и отвратительный протягивал руку, выхватывал свет и хрипло смеялся.
Пришло еще больше мыслей, странных, бессвязных, невозможных.
Снова включив вспышку, он направил ее пронзительный луч вперед, в шахту. Откуда-то издалека, словно по часам, капала вода; в лучах света плавали мелкие пылинки. Шахтный ход уходил все глубже и глубже, превращаясь в бесконечное углубление в земле. Он резко повернулся и направился к выходу, походка перешла в рысь, и к тому времени, когда он снова оказался на улице, он уже бежал, потому что в последнюю секунду перед тем, как сорваться с места, его посетила последняя мысль - жуткая мысль о том, что что-то в глубине шахты, что было уничтожено, все это время наблюдало за ним.
ГЛАВА 2
Труп лежал у ее ног.
Вики Стоукс сидела на диване, наклонившись вперед, соприкасаясь коленями и обхватив голову руками. Она плакала уже около часа.
Это была всего лишь собака, домашнее животное, но по секрету она призналась, что нынешнее чувство утраты подействовало на нее сильнее, чем все, что она когда-либо испытывала. Она вспомнила горе, которое испытала несколько лет назад, узнав, что дом ее родителей сгорел вместе с ними - ничто не могло сравниться с этим. Они никогда не заботились о ней, они вышвырнули ее из дома в восемнадцать лет; все же они были ее родителями, но больше всего она оплакивала потерю своей собаки.
Ты понимаешь, что ты неудачник, когда у тебя остался единственный друг - собака.
И теперь она начинала понимать, что именно такой она и была - неудачницей, которая работала официанткой в развратной, захудалой таверне в захолустном городке с мужем-тираном-дегенератом-изменщиком.
Она была замужем за Стоуксом полтора года. Это была самая большая ошибка в ее жизни, но она не могла винить себя полностью, потому что узнала об истинном характере Ленни только после того, как они поженились. Однако это было тяжелое утешение, и она всегда будет ненавидеть себя за то, что когда-то связалась с ним. Все могло бы быть по-другому, если бы он любил ее, как она когда-то думала, но Ленни Стоукс не был способен ни на что, близкое к любви. Вики поняла это на собственном горьком опыте. Для Ленни жена была вещью, кем-то, кто готовил бы ему еду, убирал в доме и зарабатывал деньги. Все, что было у Ленни, - это дом, который
оставил ему отец; у него не было настоящей работы, хотя он зарабатывал кучу денег, продавая травку всем детям-хиппи в Боуи и внося кражи со взломом в дома в Крофтоне и некоторых других более богатых районах. Еженедельный чек, который Вики приносила домой из "Наковальни", использовался для оплаты продуктов и счетов.Так что это была ее доля, награда за супружескую жизнь - готовить, убирать и работать по сорок часов в неделю.
И еще кое-что. Самое худшее из всего. Секс.
Она знала, что Ленни изменял ей с первой недели, когда они стали мужем и женой, но ничего не могла с этим поделать, и к настоящему времени их отношения испортились до такой степени, что ей стало все равно. Она была благодарна Ленни за его внебрачные связи. Ей было намного легче, когда Ленни возвращался домой пьяным; в противном случае он бы еще больше изливал на Вики свои сексуальные причуды. Для Ленни наивысший сексуальный опыт должен был быть связан с болью; это его возбуждало - боль, мучение, сила. Ей становилось дурно от одной мысли о том, что он с ней делал. И Ленни не ограничивал свою жестокость спальней. Иногда он давал ей пощечины без всякой на то причины. В других случаях это было нечто большее, чем просто пощечины - это были побои. Ей было легче оценить последние восемнадцать месяцев по синякам и металлическому привкусу крови во рту. Дважды он отправлял ее в больницу с сотрясениями мозга. Она вспомнила, как прошлым летом Ленни и его друзья ввалились в "Наковальню", напившись больше обычного и накурившись наркотиков. Это было в среду вечером, на любительском вечере. Ленни приказал ей подняться на сцену и снять блузку.
– Все мои приятели хотят посмотреть на твои сиськи, - сказал он.
– Я рассказал им, какие у тебя красивые сиськи. Так что поднимайся, девочка. Давай, выкладывай. Давай посмотрим на них.
Конечно, Вики отказалась, но это не в лексиконе королей. Быть официанткой в "Наковальне" было достаточно унизительно; единственное, чего она никогда бы не сделала, так это не демонстрировала свое тело, как танцовщицы. Позже Ленни избил ее до полусмерти на парковке.
– Не смей выставлять меня дураком перед моими друзьями, девочка!
– бушевал он, нанося ей удары по голове и животу своим крепким кулаком с костяшками пальцев.
– Не смей! Когда я говорю тебе что-то сделать, ты это делаешь!
Он оставил ее лежать на гравии с переломанными ребрами и несколькими выбитыми зубами. Курт Моррис отвез ее в больницу Южного округа, где ей сделали рентген, электроэнцефалограмму и спинномозговую пункцию. Она все еще слышала, как огромная серебряная игла проскальзывает между двумя позвонками. Курт умолял ее, умолял ее выдвинуть обвинения, но она не осмелилась. Вместо этого она сказала врачам, что споткнулась и ударилась головой.
Она не могла развестись с Ленни, не сейчас. Она была убеждена в логичности своих доводов.
В доме стало очень тихо. Все, что она могла слышать, - это ровное тиканье стеклянных с позолотой часов на каминной полке. Девять часов, и все в порядке.
"По крайней мере, до тех пор, пока мой мудак муженек не вернется домой".
Только тут до нее дошло, что она сидит в темноте. Ночь расцвела в полную силу, а она даже не заметила этого. Было так хорошо, темно, тихо и умиротворяюще, и она молила Бога, чтобы Ленни не вернулся домой пьяным в стельку и не разрушил все это ради нее.
Как только слезы начали высыхать, она медленно протянула ногу вперед и коснулась носком чего-то пушистого.
"Брут. О, Брут, почему ты просто не можешь спать?"
Она встала, перешагнула через мертвое животное и на ощупь прошла через комнату на кухню. Она вздрогнула от внезапной, пугающей белизны, когда открыла холодильник и достала бутылку содовой. Она вернулась к дивану и села, уставившись на него. Неподвижный труп на полу напомнил ей о том, что скоро ей придется кое о чем позаботиться. Она предположила, что в округе есть какое-нибудь управление, куда она могла бы позвонить, но ей была невыносима сама мысль об этом. Они, вероятно, сожгут колли и сделают из него костную муку или что-то в этом роде. Нет, она справится с этим сама.