Гребцы галеры
Шрифт:
– Последовать их примеру, что ли?
Мышка, не открывая глаз, выдохнула:
– И думать не моги. Кто-то на бригаде должен оставаться трезвым. Какая служба ни есть, а бдить надо.
И, повернувшись на бок, всхрапнула так, что достижения Патрика по этой части сильно поблекли. Нет, в самом деле, ее саму утопить в пивной бутылке можно - куда ж она всю эту жидкость дела? Мистика, да и только.
Озадаченно стерев пальцем единственную каплю, выпавшую из горлышка перевернутой посудины, где только что был "Гиннесс", я чуток поразмыслил, чем бы занять остаток вечера,
Правда, что ль, с одноруким потрепаться? А что, тоже занятие.
Козлиная вонь немытого тела заставляла держаться от него в некотором отдалении. Я задумчиво глядел, как запаршивевший старик с пустыми глазами психохроника приканчивает бригадное виски, и гадал: почему же генеральша с ним живет? Неужели леди Зак могла опуститься настолько, чтобы счесть себе парой подобное насекомое?
Что-то здесь неправильно. Коль ты царица Кардина, так и желать себе должна принца. Явная нелогичность поступков даже с точки зрения сумасшедшего.
Бутыль опустела, старик откинулся назад, растянувшись на куче ломаных картонных упаковок, сваленных в углу необъятной залы с пустым бассейном посредине. Над высохшим дном его, изукрашенным мозаичными наядами, блестел крупными шляпками звездных гвоздей провал высокого купола.
Слезящиеся глазки однорукого покраснели от доброй выпивки. Он хриплым голосом затянул какую-то жуткую боевую песню с постоянно повторяющимися словами:
Пусть все встанут к стене,
Лицом встанут к стене...
Момент показался мне удачным для начала беседы, и я спросил:
– Ты хорошо знал покойного генерала Зака?
Старый вояка с неожиданной для пьянчуги прытью вскочил на ноги. Тело его затряслось, в уголках губ появились пузырьки пены.
– Не смей говорить о нем в прошедшем времени, ты, шпак! Генерал жив, он приходит сюда!
Вдруг голос его изменился, превратившись из дребезжащего фальцета в густой бас, хмель, казалось, исчез, и даже сам он как бы стал выше ростом. Из беззубого рта полилась громкая речь:
– Мне все равно штрафники они или нет - таких орлов поискать еще надо я не пойду в бой с необстрелянными новобранцами - не говорите что они натворили мне это неинтересно - у меня как в иностранном легионе все грехи обнуляются на хрен мне ваши парадные части они пороха не нюхали - а эти орлы - кто со мной был в Азии шаг вперед - а на островах вот глядите - мы вместе прошли сквозь ад и победили - кто со мной в новый мир - спасибо за службу - всем пива за мой счет.
Снова набрал воздуха в грудь и продолжил:
– На кой мне эти очкарики - траханые мудрецы в поле камень на ногах бестолковые посрать без сортира не могут - я и без них разберусь что почем - в первую очередь расчистить поле для вертушек - горючки не жалеть Выжигайте это зеленое дерьмо покуда огнеметы не расплавятся - чтоб к вечеру уже грузы принимали - почему штабная палатка еще не развернута.
И другим, снова тонким, голосом:
– Он здесь, наш бравый Зак. Он говорит и думает за меня, я всего лишь оболочка. Дух генерала так силен, что Даже смерть его не победила! Там, - ткнул куда-то рукой, - его жилище. Там обитель его души. Иди за мной!
Любопытство,
вызванное речью сподвижника завоевателя этого мира, разыгралось донельзя, я проследовал за странным сожителем леди Зак, мысленно выставляя Диагноз: если генерал за него говорит, думает и управляет его поступками, синдром Кандинского - Клерамбо на лицо.Комната впечатляла обилием вонючего мусора на полу и порыжевших, потрескавшихся фотографий, беспорядочно прилепленных чем-то вроде жеваного хлебного мякиша к закопченным стенам.
– Вот, - брызнул слюной однорукий, - весь славный боевой путь генерала!
Я побрел вдоль стен, разглядывая снимки, живо напомнившие своим кошмарным содержанием фотоальбом с пиратской подводной лодки из прочитанного когда-то фантастического триллера.
Молодой кадет в группе таких же завтрашних офицеров у конного монумента кому-то. Аксельбанты, белые перчатки, кортики.
Лейтенант в лихо заломленной фуражке и высоких сапогах картинно облокачивается на броню неуклюжего двухбашенного танка со смешными коротенькими орудиями, На гусеницах - ошметки чего-то совсем неаппетитного.
Щеголеватому капитану привинчивает на грудь очередной орден некто высокопоставленный. Фоном служит красиво горящая африканская деревня.
Усатый майор под раскидистым деревом курит огромную сигару. С ветвей гроздьями экзотических плодов - повешенные. Маленькие, как дети, с узкими глазами.
Солидный полковник похлопывает свернутым пополам хлыстом по кабине бульдозера, засыпающего длинный ров. Оттуда торчат воздетые в последней мольбе худые скрюченные руки.
Свежеиспеченный генерал принимает парад победителей, марширующий по аллее срубленных под корень пальм в развалинах того, что было городом.
А вот - уже здешние. Солдаты расчищают делянку вокруг лужайки, где вплотную приткнулись друг к другу несколько вертолетов. Военный конвой сопровождает колонну грузовиков, везущих плиты к строящимся домам мегаполиса. Прорубка дороги через лес. Тростник, пожираемый огнеметами. И везде - бравый Зак, лично осуществляющий руководство.
Мелькнуло знакомое лицо. Интерьер больничного морга. Наш главврач в белоснежном халате и чепчике дает пояснения Заку На секционном столе распростерто тело русалки, почти перерезанное очередью из чего-то крупнокалиберного. Пухлые губки улыбаются. Она даже не успела испугаться...
Мой странный экскурсовод тем временем, трясясь в новом припадке, продолжал, как включенная магнитофонная лента, бормотать:
– Драконов по уставу не положено значит их нет а есть неопознанный противник - если расчет закончил дело и можно еще опознать сгноить паршивых стрелков на хозработах - русалки сплошной разврат есть бром пусть им и удовлетворяют половую потребность - вся эта фауна хороша как мишени для стрельб - боитесь нападений так усильте караулы - местных макак пугаются одни ссыкуны в Африке там с русскими танками и ракетами а все равно куда им против нас - так что ихние копья чушь - винтовки раздобыли где их взяли у вас же дуболомов отобрали - стрелять и жечь на хрен - обратно хотят на пальмы - пусть учатся цивилизации белых людей уважать.