Гребцы галеры
Шрифт:
– Есть. У тех, кто знал тебя там, раньше. Все вы, ребята, не менее мертвы, чем я.
– Медик засунул шестипалые руки в карманы.
– Патрик твой вместе со своим броневиком взлетел на воздух в Ольстере - ребята из Ирландской Революционной постарались. Им плевать, что за рулем О'Доннели - машина-то Королевских войск. Сама ты сгорела вместе с бригадой "Скорой" при пожаре на газораспределительной станции в Дирборне. Меньше надо было людской медициной увлекаться. А что касается вас...
– Взгляд перешел на меня.
– Как ваша, простите, фамилия?
Я с некоторой робостью представился. Зеленокожий обернулся
– Проверь по компьютеру.
Тот ненадолго скрылся в кабине, а появившись вновь, прошептал что-то врачу на ухо.
– С вами чуть сложнее. Пропали безвестно вместе с водителем на перегоне от областной психбольницы до базы. Но, так как пропадать там, в принципе, негде, я полагаю, вы уже тоже скорее всего официально признаны умершим. По сроку пора бы.
– Сэр!
– позвал нашего собеседника из кабины водитель.
– Вы задерживаетесь! Новый вызов уже четыре минуты как на экране.
– Салют, коллеги, - поднял ладонь Сеппо, - не унывайте. Удачи там, в Песках.
И шикарный фургон канул за близким горизонтом.
– Это что же, то проклятое Зеркало, или как его, что нас сюда заволокло, оно, выходит, у нас не только будущее, но и прошлое отобрало? разводил руками Патрик.
– Попала собака в колесо...
– мрачно бормотнула Люси.
ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ
Издали Кардин выглядел, как пошлая декорация к фильму о чудесах Востока. Ступеньки неровно обломанных городских стен, обгрызенные минареты, дырявые купола, дворцы без крыш. И везде - песок, песок, песок... Под каждой стеной - наносы, на мощенных изъеденным камнем площадях и улицах - кучи. Ветер перемещает его вдоль дорог, а когда стихает - оставляет после себя застывшие серо-желтые волны.
Патрик остановил автомобиль на небольшой площади, бывшей когда-то рыночной. До сих пор еще сохранились Полуразрушенные торговые ряды. Я приоткрыл дверцу, подпер ее носком сапога, дабы не захлопывалась, закурил.
К машине начало стекаться местное население. Жители песчаного города, вылезая невесть из каких щелей, все прибывали и прибывали, окружая нас. Темные лица, иссеченные песком и обожженные солнцем, выгоревшие лохмотья. Никто не произнес ни единого слова - лишь стояли и смотрели на чудо, прибывшее из внешнего мира.
По спине прошелся неприятный холодок. Ситуация очень напоминала ту, в которую я однажды попал много лет назад. Тогда мне довелось забирать в дурдом бабушку, отправленную туда доведенными до ручки соседями по подъезду
Эта милая старушка приютила у себя около сорока кошек, да еще подкармливала приходящих. Я помогал ей собираться, а отовсюду - со шкафов, со стульев, из-под кровати, с подоконника - за мной следили десятки круглых внимательных глаз. Жутко. Постоянное чувство, что, только я повернусь спиной, все эти кошки немедля бросятся на меня и раздерут на части острыми когтями, защищая хозяйку.
Тогда обошлось. А вот сейчас ощущения были очень сходными. Протянул назад руку, нащупывая за сиденьем ремень автомата. Моя ладонь натолкнулась на ладонь Патрика. Как ни странно, это почему-то помогло мне обрести душевное равновесие. Я даже улыбнулся своим страхам.
Ну и что, подумаешь, собрались. Развлечений у людей мало, вот и пришли поглазеть. Когда, бывало, приезжал в психинтернат, там тоже народ сбегался, как на представление. Живут в изоляции, каждое
новое лицо в диковину, и все дела.Однако ж клиентуры тут в достатке... Большая часть лиц отмечена в той или иной степени печатью безумия. Как это говорила начальница? Из Кардина по профилю не . госпитализируют? Воистину - филиал...
От толпы отделилась, направившись к нам, иссохшая от солнца и шизофрении женщина, обряженная в неописуемые лохмотья, из-под которых проглядывало немытое тело. На морщинистой черепашьей шее красовалось бриллиантовое колье стоимостью, похоже, в полстанции "Скорой" с персоналом вместе, спутанные белые волосы удерживала золотая сетка.
Женщина воздела руки к небу, потом вытянула скрюченные пальцы с изъязвленными грибком ногтями, обращаясь с чем-то вроде приветствия. Слова, впрочем, звучали абсолютно непонятно. Откуда-то из-под ее руки выскользнул крошечный сморщенный человечек, залопотал:
– Королева Песков приветствует вас, господа лекари, и приглашает быть ее гостями.
Сопровождаемые несколькими приплясывающими оборванцами, мы проследовали в путаный лабиринт отделанных обвалившимся мрамором комнат. Когда-то это был на самом деле роскошный дворец, вполне возможно, и королевский.
– Вот ваши апартаменты, - показал "переводчик" на относительно чистый зал с мозаичными полами, - и не забудьте, что королева ждет вас к ужину.
В соседнем зале однорукий калека с львиным лицом прокаженного готовил в мятом котле, подвешенном над разложенным прямо на драгоценных плитах пола костром, какое-то жуткое зловонное варево, помешивая его длинной серебряной ложкой.
– Я есть не буду, - прошептал мне на ухо Патрик.
– А куда ты денешься?
– ответила ему Люси.
– Ты уверен, что отказ не будет воспринят как оскорбление царственной особы? Может, здесь за это смертная казнь полагается.
Пилота передернуло:
– Мне этого в себя не запихать, мэм. Вдруг, если стошнит, они тоже обидятся?
– Ничего, - успокоила его Рат, - не стошнит. Возьми дежурный пузырь виски там, где кислород стоит, и вылакай сколько требуется для того, чтобы подавить рвотный рефлекс.
– Я столько не выпью, мэм. Отключусь раньше.
– Ну и хорошо. Ужинать не придется.
Водитель понуро побрел в автомобиль за спиртным.
На деле все оказалось не так уж и страшно. Варево, хоть пахло помойкой в жаркий день, на вкус напоминало отнюдь не содержимое мусорного контейнера, а всего лишь добротно наперченную похлебку из дохлых тараканов. Прихватив не допитую уже храпящим в глубоком опьянении водителем бутылку виски, я, накинув подаренную Роем куртку, вышел на улицу.
Меня всегда привлекало военное обмундирование своей носкостью и практичностью. Удобное повседневное облачение, хоть и непрезентабельно выглядящее. Часто, когда мы оказывались вместе, на мне обретался такой же вот армейский, со множеством карманов, наряд.
Многие свидания у нас начинались очень рано, когда большая часть приличных людей благополучно смотрит сны, обняв подушку.
Взять с собой что-нибудь теплое ты забываешь почти всегда. Я снимаю свою камуфляжную одежку и накрываю ею зябнущие плечи. Она тебе удивительно к лицу - грубая ткань выгодно оттеняет тонкую кожу, и я вновь и вновь тепло улыбаюсь,, любуясь тобой и испытывая прилив несказанной нежности.