Чтение онлайн

— Послушай, да ведь... это он... аптечку нашу выпил! — схватился за бока Дашута. — Ох, Кирилл Мефодиевич, Кирилл Мефодиевич! Ха-ха-ха!.. Дорогой ты мой... Скоро ты перестанешь такие штучки отмачивать?

— Аптечку?! — испугался Воробьев. — Да ведь там всякая ерунда: парегорик, валерьянка, анисовые капли, — Перечислял он. — Отравиться можно!

— Чепуха! — махнул рукой Филипп Васильевич. — Он смешал все склянки в одну посудину и вылечился от скуки. Кирилл Мефодиевич у нас компанейский. Один долго оставаться не любит. Обязательно что-нибудь натворит. Расскажи-ка, дорогой, как ты в прошлом году у доктора лечился?

— Лечился! — сердито произнес Большаков, шевеля седыми усами. — Три дня терпел...

— Приболел

Кирилл Мефодиевич, ну и положили его в лазарет. Наш фельдшер, Юрий Яковлевич Санин, — нет его сейчас, уехал — три дня его лекарствами пичкал, по ложечке поил. На беду, других больных не было, один Большаков. Скучно ему показалось, на четвертый день он не выдержал, добрался до аптечки, смешал пузырьков двадцать в одну кружку и сразу вылечился. Два дня потом его будили. Ха-ха-ха...

— Елена Афанасьевна, нет ли у тебя чего-нибудь налить Кириллу Мефодиевичу после лечения?

— Прибавляешь немного, Филипп Васильевич, — запротестовал Большаков. Но его не слушали.

С трудом сдерживая смех, Елена Афанасьевна принесла бутылку вина и чистые стаканы. Большаков наотрез отказался.

Посмеявшись, Воробьев стал рассказывать о цели экспедиции. Сидевший у края стола Саня насторожился.

— Так далеко, ой, дядя Воробьев, а вдруг вы заплутаетесь? — сказал он и весь вспыхнул, отчего веснушки на его курносом лице проступили еще ярче.

— Не беспокойся о нас, дружок. Кирилл Мефодиевич нас выведет, он тайгу знает вдоль и поперек. А ты пошел бы с нами?

— Еще бы, конечно, пошел, — еще сильней зарделся Саня. Он впервые в жизни разговаривал с настоящим геологом, о которых раньше лишь читал в книгах. Набравшись смелости, Саня взглянул прямо в лицо Воробьеву. — Да вот папка с мамкой не пустят. Для них я все маленький, а я зимой медведя застрелил.

— Точно, правду говорит, — подтвердил Филипп Васильевич. — Пошли мы с ним на куропаток, вдруг откуда ни возьмись медведь на нас прет. Осенью не залег, значит, в берлогу, оголодал, вот и шатается, поживы ищет. Самый опасный зверь, таких у нас шатунами называют. У меня, как на грех, патроны все дробью заряжены, стрелять бесполезно, только разве в глаза, чтобы ослеп. Ну, я решил лучше с ним врукопашную сойтись. Бывало, и прежде схватывался, ничего, жив. Я, значит, за нож, а мишка вот уже рядом, поднялся на дыбы. Вдруг как грохнет, точно из пушки, медведь сразу и осел, повалился на бок. Оказывается, мой Саня не струсил, перезарядил ружье жаканами, они у него были, да и ударил. Вот он каков, Александр Филиппович Дашута! Мал, да удал.

— Весь в батьку, однако, — молвил Большаков, — Отпусти мне его в ученики, возьму, охотничья команда тогда будет, всю экспедицию кормить будем.

— Рано, пусть гуляет, сил набирается. Осенью в школу, в шестой класс перешел. Надо и подготовиться немного, почитать.

— Мы идем далеко, дружище, тяжело придется в походе, да, кроме того, к осени едва ли вернемся. Вот на следующую весну мы тебя обязательно возьмем, — подбодрил мальчика Николай Владимирович, видя его огорченное лицо. — А ты кем будешь, когда вырастешь? Наверное, капитаном корабля?

— Нет, геологом-разведчиком. Выучусь в школе, в техникум пойду.

— Геологом... Вот тебе и редька с квасом! А я думал, мне заместитель растет... рыбак, — Дашута с деланным огорчением развел руками.

— Никуда я его не пущу — ни в геологи, ни в рыбаки, пусть на инженера учится, — сказала Елена Афанасьевна.

— Э, мать, сам выберет, кем быть, до того времени он передумает десять раз. Помню, был я малышом, смотрел на извозчиков в окно. Сидят степенные такие на облучке, словно на троне, кушаки красные, широкие, кнут длиннющий. Самый важный человек на свете, думаю, этот извозчик, вырасту, буду извозчиком. Потом машины появились, да и я подрос, решил стать шофером, затем летчиком, моряком, кем только не мечтал стать! Пожалуй, лишь до председателя колхоза

не додумался: не было их тогда, колхозов-то, Видишь, действительность вроде как перешибла все мои мечты. Так и Саня. Смотришь, через несколько лет такие специальности появятся, о которых сейчас и понятия не имеем. Значит, вы пойдете через Качанду? — повернулся он к Николаю Владимировичу.

— Ага... через Качанду. Кирилл Мефодиевич считает, что лучше сделать крюк по тропе, чем напрямик по бездорожью. В этом я с ним согласен.

— Ехать надо! Нина Дмитриевна сказала — начальнику пакет есть, — заторопил Большаков.

— Пожалуй, и в самом деле тронемся, — поднялся Воробьев. — Спасибо за хлеб, за соль. Приходите к нам в гости.

— Придете — самоварчик поставим, уйдете — чайку попьем, — рассмеялся Дашута. — Вас, наверное, завтра и на стане-то не будет?

— Завтра будем, а послезавтра, по-видимому, уйдем в тайгу. Кирилл Мефодиевич, вы далеко встретили Юферова с бригадой?

— Теперь на стане, однако.

Воробьев стал прощаться с хозяевами. Дашута крепко стиснул ему руку, а Елена Афанасьевна положила в переметную суму большую копченую кетину.

— В дороге пригодится, там в тайге рыбы нет, — сказала она.

Саня, улучив момент, спросил:

— Вы от Качанды к северу пойдете или на восток?

— К северу, до самой реки Накимчан, там и будем все лето работать, золото искать.

— Мы к вам придем, — глаза мальчика блеснули решимостью.

— Кто вы? — спросил из седла Воробьев.

— Я приду.

— Что ж, приходи, если сумеешь, — рассмеялся Николай Владимирович. — Дело пустяковое: раз-два — и готово, всего километров пятьсот пройти — и там. — Он тронул коня. — Учись, друг, лучше, сам станешь геологом, дальше нашего пойдешь.

Начинало темнеть. С моря веяли легкие порывы ветерка. Впереди, скрываясь в зарослях, виднелась уходящая в тайгу тропа.

Светлая северная ночь опустилась над рыбацким селом. Такие ночи для рыбаков — благодать, можно до самого рассвета продолжать лов рыбы, если она хорошо идет в ставные невода. После шторма к берегу подвалил косяк сельди, и Дашута, проводив геолога, собрался к рыбакам на берег моря. Перед уходом он заглянул в комнату сына. Саня готовил патроны дробового ружья. На столе стояла коробка пороху, мешочек дроби и лежала кучка продолговатых свинцовых пуль — жаканов.

— Что так поздно сидишь, разве утром нельзя сделать? Спать, спать!

— Утром мы на охоту собрались с Витькой, На бурундуков* (* Бурундук — небольшой зверек, принадлежащий к грызунам. Добывается в основном весной и летом. Зимой бурундук залегает в спячку.) пойдем. Сказывают, их видимо-невидимо развелось там, где в прошлом году лес рубили.

— Они порубки любят. — Филипп Васильевич присел на диван. — А жаканы зачем, тоже для бурундуков?

— А вдруг зверь? А то косуля набежит. Мы, папка, хотим у дедушки Гаврилова в землянке жить, чтобы домой каждый день не бегать, далеко очень.

— Что ж, это дело. Бурундук, он хотя и дешевый, да зато много их добыть можно. Кроме того, я тебе еще один наказ дам. Идет? — Филипп Васильевич протянул широкую ладонь.

— Идет! — Саня вскочил со стула, что есть силы ударил рукой о жесткую ладонь отца и запрыгал от боли, помахивая ушибленной рукой. — Ой! Ой! Ой! Папка, у тебя каменная ладонь.

— Будет каменная, потягай столько за неводные канаты. — Дашута рассмеялся, глядя на сморщенное от боли лицо сына. — Ушиб, говоришь? Вот неженка! Ну, друг, ты, я вижу, совсем в белоручку превращаешься, а все мамкиными заботами. «Саня, не ходи туда, Саня, не делай этого». Когда мне было четырнадцать лет, я уже молотобойцем работал, так вкалывал — за мое почтение. Вечером приду домой, все мускулы ноют. Зато закалку получил, друг, такую, что сам железным стал. Вот и ты должен быть таким, никакого труда не бояться. Понял?