Город. Хроника осады
Шрифт:
– Что ж, – неразборчиво говорит Ли, вертя в зубах сигару и по варварски откусывая кончик. Со смаком раскуривает и затягивается, не обращая на замахавшего руками майора. – Мы активно действуем на флангах у Федоровки, скоро этот выступ перестанет угрожать. Швецов не любит отступать, уверен, он скорее позволит людям попасть в клещи, чем поступится гордостью.
Безымянный офицер слушает, кивая и что-то просчитывая в уме.
– Федоровка. Превосходно генерал, но речь о небольшом пригородном поселке. Как вы намерены овладеть всем Ольхово?
– Овладеть? Городом? – вопрос сбивает с толку и Ли даже
Офицер АНБ поднимает руку, прерывая эмоциональную риторику.
– Вы должны штурмом взять Ольхово в кратчайшие сроки. Прежде чем Александр Четвертый хотя бы заикнется о переговорах, над городом должен развиваться флаг Республики. Так звучит приказ из Стэнтон-сити, генерал.
Ли резко останавливается и не сводит с майора глаз, выдержав холод взгляда.
Штурм. Облик собеседника и окружающий спокойствием парк блекнет, сквозь мутную гладь проступают картины неведомой доселе бойни. Даже преодолев заслоны на окраинах, придется вклиниваться вглубь плотных застроек. По улицам, от дома к дому, где из каждого окна, с каждой крыши по наступающим колоннам будут стрелять. Техника завязнет и начнет гореть, готам придется по одному выковыривать монархистов из нор и терять, терять лучших сынов отечества в бессмысленной мясорубке.
– Засуньте этот приказ куда подальше... сэр, – Ли надоедает играть в услужливого батрака, он с гневом зависает над безопасником. – Вы, отдающие распоряжения из кабинетов, хоть представляете городской бой? Представляете количество потерь? – Саммерс в раздражении выкидывает недокуренную сигару и яростно растаптывает. – Делайте, что хотите – арестовывайте, судите, расстреливайте, но я не поведу людей на убой.
Тирада не пробуждает в майоре ни доли ожидаемого эффекта. Глядя на выточенное лицо в пору засомневаться – человек ли перед тобой.
– Вы слишком долго пробыли в глуши, сэр, – продолжает гнуть линию безопасник. – Ситуация изменилась. Курхский экспедиционный корпус князя Василькова перешел в контратаку. С ними горцы, по меньшей мере еще дивизия. Ольхово нужно взять и взять в кратчайшие сроки.
Ответить Ли не успевает, последние слова агента АНБ глохнут в приближающемся сзади авто. Уже из полузакрытой двери, майор добавляет сквозь тарахтанье мотора:
– Скоро к вам прибудет маршал Гранд с подкреплением. Готовьтесь сдать командование, генерал.
Анатолий несколько раз моргает и сладко зевает, прежде чем застыть с остекленевшими глазами. Слишком пугающая до оледеневшего сердца бодрость так и вопит, гремя в колокола – проспал! Ночью должен ведь часового сменить, к трем часам. Все, теперь от унтера хоть в земле хоронись. Гришка конечно добрый, но за такое уши оторвет. Почти не видя ничего вокруг, юный ополченец откидывает шкуры и спрыгивает с лежанки.
– Ой, – только и может выдать писклый звук парень, коснувшись босыми пятками деревянного пола.
На теле перешедшая через не одно поколение отцовская рубаха, с утопающими в рукавах руками.
Юноша вертит головой, обнаружив себя в родном доме.– Проснулся наконец, лежебока, – Михаил, смеясь, беззаботно болтает ногами на лавке и набивает куличом полный рот.
И мать тут, возится у печи, переставляя парующие глиняные горшки. Оторвавшись, что бы вытереть вспотевшее лицо фартуком, Людмила оборачивается к младшему и улыбается. Ни разу с начала войны Толя не видел матушку со столь прекрасным от сияющей улыбки лицом. Как скучал по ней, такой, а не вечно избитой заботами, окровавленной от нескончаемого потока раненных.
– Ты чего? – изумленная женщина опускает руки, глядя на слезы в глазах сына.
Шмыгнув носом, Анатолий качает головой. Нет, все хорошо, все просто замечательно.
– Это ведь молоком пахнет? – повеселевший парень направляется к столу.
– Ты ж не любишь, – с набитым ртом, Миша переглядывается с не менее удивленной матерью.
Эх, как можно молоко то не любить? Еще как любит! Всю крынку выпьет. И даже ячневой кашей не побрезгует, до остатка соскребет с краев. Дом, мать и брат – что еще нужно для счастья? ... Только холодно от чего-то. Будто не солнечный летний день, а глубокая ночь и лежит он на сырых досках в промерзлом блиндаже.
Федоровка. 7 июля 1853 г. Ок 1 – 00
(17 день войны)
Анатолий просыпается, едва сапог незваного гостя со скрипом касается досок пола. Рука по привычке тянется к лежащему рядом оружию, не столь долгие дни Федоровки учат спать обмотавшись карабином. Палец соскальзывает с курка, заприметив сквозь лунный свет очертания Григория.
– Что случилось? – испуганный юнец вскакивает с лежанки, растирая заспанное лицо. – Боевая?
Спать ополченцы и солдаты ложились с тяжелым, гнетущим чувством. Готы бомбили целый день, не переставая. А стоило опуститься ночному покрову, изрезали глаза вспышками сигнальных ракет, не давая и минуты покоя. Все уверены, не сейчас, так к раннему утру жди новый штурм.
– Хуже, – глухо выговаривает тень унтера в проеме блиндажа, – эвакуация.
Вместе с Толей еще выше выскакивает сердце. За секунду сквозь душу проносится метеорит эмоций, то обдавая ледяной пустыней, то сгорая в жаре солнца.
– Пять минут на сборы, – добавляет, уже разворачиваясь, драгун, – мы уходим.
Трясущимися руками, доброволец пытается нащупать пожитки. Что собирать то? Добытые по развалинам драные мешки и воняющие мышиным пометом тряпки? Водрузив на голову криво обшитый шлем, юноша как есть покидает землянку.
Луна очень яркая, светло, как днем. До кома в горле парень вглядывается в ставшие родными очертания Федоровки. Порушенные дома и воронки – отпечатки истории и человеческих судеб. Просто так бросить и уйти? Анатолий выдыхает, с удивлением не обнаружив пара. Что же так холодно? Или все из-за дрожи в коленях?
Большая часть свободных от дежурства защитников стягиваются к деревенскому кладбищу. Разлетевшаяся новость застает роту врасплох, в воздухе ощутимо пахнет тревогой и неуверенностью. Одни понуро топчутся на месте и смотрят пустыми глазами под ноги. Другие открыто демонстрируют недовольство, перекрикивая друг друга в один негодующий гул.