Головастик
Шрифт:
— Хотя, знаешь, наверное… боюсь. Я ведь не знаю, что там, дальше…
Мы молчали и смотрели на листопад.
Так прошла еще почти две недели — в пустых разговорах о несбыточном будущем с упрямой Винкл. Аластор все пытался заронить в ее голову мысль о переезде; получалось, судя по всему, плохо. Они все чаще стали исчезать с моих глаз в неизвестном направлении; я не препятствовал, хотя и подозревал, чем они там занимаются. В конце концов, у Винкл есть своя голова на плечах.
Мне только было непонятно, о чем думает Ал — неужели он не понимает, что делает только хуже и себе, и ей?..
Как я умудрился не завалить экзамен, было непонятно; мои мысли были где угодно, но только не в билетах по
Утром двадцать шестого числа Ал пришел на завтрак мрачный и серьезный.
— Отец вызывает меня домой, — шепотом объяснил он, поймав мой удивленный взгляд. — Говорит, что срочно.
Я приподнял брови.
— Не знаю, что случилось, он не доверяет комм-связи… К вечеру за мной придет сопровождение, и я сегодня же улетаю.
— Ты сказал Винкл?..
Он только покачал головой.
Винкл сидела за столом в траурном платье, том самом, которое она одевала на похороны, и вид у нее был еще более мрачный, чем у Аластора. С омлетом она расправлялась так, будто он был отравлен кровным врагом, но отказаться не получилось.
Настроение за столом вообще было подстать погоде — за окном лило так, что собаку из дома не выгонишь. Марк был все еще в обиде, что отец не взял его в очередную командировку (Глава Дома Фииншир вылетел еще ночью, по вызову, и обещал вернуться к вечеру) — он не любил подолгу оставаться на вилле. Сара показательно дулась на Роксану, каким-то непонятным образом очутившуюся в спальне отца в одном пеньюаре; сама Роксана вид имела невозмутимый, но украдкой вытирала салфеткой уголки глаз. Ирину, судя по зеленоватому цвету лица, снова подташнивало; Билл был занят исключительно ее самочувствием, что не улучшало его настроения.
День прошел в натянутом молчании; от смертельной тоски нас не спасло даже испытанное средство — наша любимая "Territoria"; перед обедом я случайно наткнулся на плачущую Винкл, но узнать причины трагедии не удалось — Винкл сделала вид, что у меня галлюцинации и ничего особенного не произошло.
Вечером улетел Аластор; я мирно пожал ему руку, мы невесело улыбнулись друг другу и обменялись электронными ящиками. Винкл повисла у него на шее; Аластор, видимо автоматически, приобнял ее за талию.
Они целовались а посадочной площадке, и им, похоже, было совершенно все равно, кто еще стоит на крыльце и на них смотрит.
Я успешно делал вид, что меня здесь нет и я ничего не вижу; мысли меня обуревали исключительно мрачные; я стоял и размышлял о том, что завтра… завтра двадцать седьмое сентября.
— Аластор, зайди ко мне немедленно.
Голос отца, прорвавшийся через динамики моего коммуникатора, вырвал меня из объятий Морфея; я поспешно оделся, попытался пригладить мокрой ладонью непослушные кудри, немного подумал и все же расстался с мечтой о внешности настоящего джентльмена. Ал вот — настоящий джентльмен; но нельзя, однако, сказать, что это делает его счастливым.
Отец ждал меня не за широким столом черного дерева, как это бывало обычно, а у низкого подоконника: он будто бы невзначай подергивал себя за мочку уха и разглядывал наши аллеи с видом истинного ценителя. Для него это крайняя степень волнения; я бы уже бороздил парк в поисках тихого местечка, чтобы никто не увидел меня в таком неуравновешенном состоянии.
— Садись, — он махнул рукой то ли в сторону своего любимого, чуть продавленного, кресла, то ли на жестковатый стул для просителей.
Я не смог определиться с выбором, поэтому вежливо отозвался:
— Я постою.
— Не валяй дурака, — раздраженно буркнул Глава Дома Фииншир. — Садись.
Я пожал плечами и опустился на стул; под его тяжелым взглядом в кресле я чувствую себя неуютно — хочется встать
и поправить мундир, которого у меня нет.Пожалуй, кабинет моего отца заслуживает отдельного разговора; сейчас для него не время и не место, но воспоминания редко выбирают, какими дорогами им стоит прийти.
Когда-то довольно давно какой-то видный политический деятель заметил, что кабинеты стоит делать большими, функциональными и неуютными. Большими — ведь это место, в котором ты проводишь треть своей жизни — а человеку нужно пространство; к тому же работать в беспорядочном нагромождении предметов неудобно. Функциональными — ведь это все-таки работа, и нужно здесь именно работать, а не пить кофе и раскладывать пасьянсы; поэтому здесь должно быть лишь то, что действительно нужно, и ничего более. Неуютными — ведь отсутствие кофейника и кресла-массажера и общая мрачноватость помещения не позволят вам задержаться здесь на всю ночь, что положительно влияет на отношения в семье и общее психологическое состояние.
Моему отцу, впрочем, советы не писаны: он любит говорить, что у него есть своя голова на плечах, и он сам с ее помощью может много что насоветовать. Поэтому в его кабинете климат-контроль, цветы на подоконниках, пастельных цветов обои и замечательное кресло, в котором мне, правда, довелось сидеть всего лишь раз. Словом, с уютом здесь все в порядке. А до отношений в семье ему, похоже, нет никакого дела.
Когда я был еще совсем маленьким, мне нравилось незаметно пробираться сюда и сидеть на очень низких подоконниках, глядя сквозь огромное, почти на всю стену, окно. Почему-то на противоположную стену, с окном нарисованным, с подоконника которого открывался потрясающий вид на старый Париж (бежевый, песочный, мягкий коричневый тона; рисунок сделан с оригинальной фотографии девятнадцатого века, еще черно-белой; сколько стоит эта стена — страшно даже представить) я смотреть не любил. Может быть, я просто не любил Париж. А может — наш парк просто был мне гораздо дороже всяких там парижей.
Все мы в детстве немного философы и совершаем в нашем идеальном мире исключительно правильный выбор; впрочем, с возрастом это проходит.
Отец наконец-то сел (я перевел дух — это на самом деле не так-то просто, смотреть на него снизу вверх); его руки, лежащие на столе, нервно крутили его любимую перьевую ручку для подписей.
— Аластор… я хотел бы поговорить с тобой о Винкл… и о тебе тоже.
Я сделал независимое лицо и пожал плечами. Раньше отец никогда не вспоминал о ней, успешно делая вид, что у него нет несовершеннолетней дочери; мы все также старались не поднимать этой темы, опасаясь отцовского гнева — надо сказать, вполне обоснованно.
Впрочем, сегодня… мой взгляд упал на календарь — на нем по-прежнему стояло двадцать шестое число. Отец отключил автозамену еще года четыре назад — ему нравилось делать это самому.
— А зачем о ней разговаривать?.. — пожалуй, чересчур резко бросил я. — Мне казалось, что вы давно уже все решили.
Отец отложил ручку, сцепил пальцы и посмотрел на меня тем самым пронзительным взглядом, какой я совсем недавно научился выносить.
— Чаю?.. — неожиданно предложил он, доставая из ящика кружку и заварник и добавляя кипятка.
Я кивнул и поднес кружку к губам — пахло вкусно, это был любимый отцом молочный чай.
Некоторое время мы наслаждались ароматом.
— Максималисты, — с понимающей усмешкой, без презрения бросил отец. — В мире есть добро и зло, мир делится на черное и белое, ты хороший, справедливый, а все, кто этого не понимают — плохие и враги… И мир отчего-то кажется вам куда более черным и жестоким… Ничего, Луна мигом выбьет из тебя эту дурь.
Я молчал. Спорить не хотелось; к тому же, объяснять ему, что я давно уже не такой дурак, было совершенно бесполезно.