Годы испытаний. Книга 1
Шрифт:
В это время Мурадьян, отправленный Тузловцевым, мучительно раздумывал, где бы ему найти чистую гимнастерку - его была в масляных пятнах. Находчивый Еж выручил и Мурадьяна.
– Беги возьми у Ягоденко… Все равно ему спать… Глаза Мурадьяна сияли, когда он вернулся на повторный осмотр к Тузловцеву в гимнастерке Ягоденко, - правда, большой не по росту, но свежевыстиранной.
– Поглядите на Мурадьяна, прямо жених, - пошутил Еж.
– Вот только ворот ему маловат… Жмет. Шея болтается, как у гусака в кадушке…
– Ты сам гусак в кадушке!
– выпалил Мурадьян. Он был единственный, кто обижался на шутки Ежа.
Скоро Миронов, ничего не подозревая, начал осмотр бойцов. Первый же, Мухтар, вызвал невольную улыбку. Сапоги были явно не его размера. Но когда
Осмотр окончился, и тут пришедший в роту Аржанцев объявил, что командир полка запретил увольнение в городской отпуск, что это запрещение связано с самовольной отлучкой бойца из батальона Белоненко. В армии всегда так: за одного отвечают все.
Миронов расстроился: ему хотелось отметить отпуском старательного Ежа и других бойцов, а тут запрет, и он решил пойти поговорить по душам с бойцами. С этой мыслью он открыл дверь, ожидая, что его встретят унылые, расстроенные бойцы. Его взвод собрался в курительной комнате вокруг Ежа, и до него донесся звонкий и дружный смех: «Интересно, о чем это они?» Миронов остановился. И тут же подумал: «Нехорошо подслушивать…» Но услышал немного скрипучий голос Ежа, и любопытство вновь овладело им.
– А вот мне, к примеру, очень на женщин везло. Скажу без хвастовства, липли ко мне бабы, словно жадные мухи к меду. Красавицы какие были, - приподнял реденькие брови Еж.
– Неужто красавицы?
– усомнился Андрей Полагута: он знал, стоит только подзадорить Ежа, как тот наговорит такого, что со смеху умрешь.
– А вот из-за Матрены Тимофеевны, женушки моей, так прямо бой держал.
– В сам деле бой?
– А то как же! Понравилась мне в соседней МТС трактористка одна. Глаза - что фары автомобильные, светом бьют. Сама дородная. Дело у меня с ней завязалось, как будто с ничего вроде. А все же сильно я сомневался: пойдет ли за меня? Опять-таки она видная баба, а я что?
Ефим оглядел бойцов и, прервав рассказ, полез за кисетом.
– Бери, бери, - протянул ему папиросу ближний боец. Еж неторопливо закурил, затянулся и, хитровато улыбаясь, продолжал рассказ.
– Ну, а потом любовь была как в романе каком… Такое завернулось, вспомню, самому не верится: а не сон ли то был? За моей Матреной сильно увивался бригадир тракторной бригады Федор. Парень вроде тебя, - показал он на Полагуту.
– Видный. И сошлась бы она с ним непременно, да только грех он имел один: водку хлестал, как воду. А напьется - всю деревню разгонит. Бычьей силы был. Боялись его все. С пьяного, что с дурного, - один спрос. Каким таким путем дознался он тогда, что у меня любовь с Матреной, не знаю, не иначе, какой-то завистник шепнул. Встретился он однажды пьяный и накинулся на меня, будто бугай, глазищи кровью налились: «Ты чего же это - баб чужих завлекать?» Замахнулся кулачищем, а кулак что кувалда. Односельчане так и ахнули: конец, мол, Ежу. Я увернулся, а он опять замахивается: «Как стукну тебе, - говорит, - уйдешь в землю, что гвоздь в дерево, по самую макушку!» Вижу, ребята, дело плохое, и впрямь может прикончить. «Эх, - думаю, - была не была!» Выхватываю из забора кол да как перетянул его. Он так и рухнул на землю, аж землица-матушка под ним ахнула. «Убил до смерти, - думаю, - тюрьма… Пропадай и жизнь и любовь». Народ сбежался, воды принесли, льют на него из ведра, а он не шелохнется. Женщина какая-то заголосила, должно мать. Долго ли, коротко Федора водой отливали - не помню. Слышу только шорох по народу пошел, как ветер в листья зашуршал: «Оживает, оживает…» Подбежал я к Федору и сам не знаю зачем. «Жив!» - кричу благим матом, не мог радости своей сдержать. А он подымает мокрую голову с мутными глазами и как заревет на меня по-бугаиному: «Расшибу в лепешку! Где он, дайте мне его сюда!» Смотрит на меня, бельма вытаращил и вроде ничего не видит. А в народе опять шепот идет: «Так, - говорят, - ему и надо, буяну». Тут я, словно заяц, через поле, в лес - и был таков.
– Ну
а дальше как?– Что дальше? Ну, принудиловку дали мне за хулиганство… А Матрену свою я все-таки отвоевал!…
Миронов облегченно вздохнул: не переживают его бойцы отмену отпуска в город.
4
Тем же вечером Канашов был срочно вызван к начальнику политотдела дивизии.
Поздоровавшись с Канашовым за руку, заместитель командира дивизии по политчасти полковой комиссар Коврыгин вдруг стал подчеркнуто официальным. Это был седоватый человек с бледным лицом.
– До меня дошли слухи, товарищ подполковник, что вы слишком увлекаетесь иностранными военными журналами… И, в частности, немецкими. Это верно?
– Его голубоватые глаза отливали стальным цветом.
– Иностранные журналы читаю.
– Ну и о чем там пишут?
– в интонации прозвучала легкая насмешка.
Канашову захотелось ответить резко: «Почитайте, если вас интересует». Он не терпел эту манеру допроса.
– О многом, - ответил он уклончиво.
– Ну, а можно поконкретней?…
– О взглядах на современную войну, о тактике, стратегии, военной технике…
В холодноватых глазах комиссара вспыхнули недобрые огоньки. Но он погасил их. Широким жестом он пододвинул Канашову пачку «Казбека».
– Прошу вас.
Канашов отодвинул коробку и, вынув, закурил свои.
– Насколько мне известно, к нам в дивизию не поступают такие материалы… Где же вы их достаете?
– Мне присылает товарищ, бывший преподаватель академии, ныне полковник в отставке. К слову сказать, они не секретные.
– Любопытно… Но что же все-таки привлекает вас в этих журналах? Говорят, вы хорошо владеете немецким языком?
– Товарищ полковой комиссар, я читаю их, выполняя приказ Наркома обороны. Он требует знать языки наших вероятных противников. Немецким языком владею.
Полковой комиссар взглянул недоверчиво.
– Приказ наркома… - произнес он, как бы вспоминая.- Да, но я не припомню, чтобы Нарком обороны приказывал усиленно пропагандировать среди наших командиров взгляды иностранных военных специалистов. Вы уж чрезмерно старательно, подполковник, выполняете этот приказ. Только прибыли к вам в часть молодые-лейтенанты, вы тут же заставили их переводить статьи из немецкого военного журнала.
Канашов вскочил со стула. Глаза его заблестели.
– Вы забываете, с кем говорите!…
– Сядьте немедленно, подполковник. Слушайте старших. Вам дают полезные советы, а вы ведете себя, как нервная барышня. На языке политики ваши действия можно расценивать как преклонение перед иностранщиной. Вы потеряли ориентацию. Вы, коммунист, всегда должны помнить об этом.
– Да, коммунист, - упрямо кивнул головой Канашов, продолжая стоять.
– У вас потеряно партийное чутье, вы не осмысливаете критически окружающие явления. И это произошло потому, что все напечатанное в буржуазных журнальчиках вы глотаете без раздумья… Мы били зарубежных врагов с их военными теорийками и доктринами. И в дальнейшем будем бить. Пусть только сунутся. Это вам ясно?
– Давно ясно.
– Видно, не совсем ясно, если у подполковника проскальзывают нотки сомнения в нашей мощи.
– Это ложь!
– сжал кулаки Канашов, сурово взглянул на комиссара.
– Нет, правда. Вы уже договорились до этого. И если потребуются свидетели и доказательства - представим.
У Канашова мелькнула мысль: «Неужели это Шаронов?» Канашов как-то в разговоре сказал ему, что надо поменьше шуметь о, непобедимости нашей армии и побольше работать, чтобы армия была действительно непобедимой. Тогда Шаронов робко возразил: «Нет, ты не прав, пропагандой о своей непобедимости мы удерживаем врагов от нападения на нас».
– «Пугаем их, выходит?» - насмешливо спросил Канашов. «Не пугаем, а предотвращаем прямые акты агрессии».- «Вот в этом-то и беда, - не согласился Канашов,- что некоторые оценивают врага примитивно: раз враг, то дурачок, простачок. Гнилая это теория - шапкозакидательство. Она нам стоила большой крови в Финляндии…»