Годы гроз
Шрифт:
Ну, и проповедники. Что Ромашка слышал своими ушами, так это проповеди. Какие-то монахи в серых рясах говорят о том, насколько нечестив король Эсмунд, как много бед Господь наслал на Америю из-за него, а еще о том, в каком упадке находится рыцарство. Мол, государь окружил себя подонками, которые посмели напасть на ставленника Божьего. И люди предпочитали верить проповедникам, а не архиепископу и другим священникам.
Все это было настоящей провокацией, но мирская стража не имела права трогать монахов. В любом другом городе инквизиция уже взялась бы за дело, но благодаря отношениям
Корр догадывался, почему их до сих пор не казнили. Король оставил их в качестве запасного плана — если на Кольце станет совсем худо, он казнит их, чтобы успокоить людей. Так что смерть, Корра и остальных, это только вопрос времени.
Поэтому бывший сир Гвин готовил побег.
Он уже убедился, что горбун, хоть и не бьет его, ударить способен, и реакция у него хоть куда. Пару раз Коррин доводил урода до того, что тот охаживал его дубинкой — удары были болезненными. А темница с каждым днем забирала все больше сил. Скудный паек, темнота и сырость сделали его худым и слабым. Мышцы увяли, кашель и насморк перестали проходить, грязное тело покрыли чирьи и какой-то лишай. Здесь нельзя было подмыться или чем-то вытереть зад, так что между ягодиц горела зудящая катастрофа.
Одним словом, в таком состоянии обезвредить горбуна вряд ли получится.
Остается Ромашка.
Пухляк сделал Коррину много хорошего, и он сомневался — стоит ли так подводить беднягу? Ведь на самом деле, вряд ли удастся сбежать. Так есть ли смысл предавать единственного человека, который скрашивает существование?
Корр много думал об этом, и много раз убеждал себя — не надо бежать. Но не переставал мечтать выбраться. Даже не ради сытной еды, горячей воды и объятий Ритты. Просто ради того, чтобы вдохнуть полную грудь свежего воздуха.
Ради этого, наверное, он был готов и убить.
Коррину не позволяли ни бритвы, ни ножниц, так что он здорово оброс. Ногти приходилось обкусывать, и вот с недавнего времени Коррин перестал это делать. Отросшими ногтями он ковырял кладку одного из кирпичей, а полученную пыль собирал. Когда он выскреб достаточно старого раствора, то смог расшатать и вытащить кирпич. Он оказался слишком большим и тяжелым, и Корр сломал его. Кусок размером с кулак он привязал к полосе ткани, а с другой стороны сделал петлю, которую можно было надевать на руку. Получился кистень, простое и эффективное оружие. Такое любят городские бандиты — удобно прятать за пазухой или в широких рукавах. Только бандиты обычно используют железное било, а не кусок кирпича.
Коррин вставил кирпич на место, сломанной стороной внутрь. Горсть цементной пыли и кистень припрятал под лежанкой. Вряд ли кто-то соберется менять солому.
Теперь осталось дождаться подходящего момента. Коррин обдумывал план побега, прогоняя совестливые мысли. И вдруг однажды ночью, когда он проснулся от приступа кашля, идея пришла сама собой. Осталось дождаться Ромашку.
Тот пришел через несколько дней, румяный, в мокром от растаявшего снега бобровым плаще.
— Здравствуй, Коррин. Соскучился по каше?
— Моя любимая сурга? Не мог дождаться.
Ромашка коротко рассмеялся и протянул ему миску.
— Ты не
теряешь духа.— Унывать не в моих привычках, — Корр принялся за кашу. Она была хотя бы горячей, это придавало сил.
Ромашка оставил ему кувшин с водой, и пока Коррин ел, взял отхожее ведро и отправился выносить его. Дверь запереть он не забыл. Корр поднял лицо от миски. Можно взять кистень сейчас, и когда Ромашка зайдет с ведром, сразу ударить его. Раз, другой, третий, если надо будет.
Но нет. Торопиться нельзя. Если хочешь на свободу, надо еще немного потерпеть.
Загремел в скважине ключ, завыли несмазанные петли. Ромашка вошел и поставил помытое ведро.
— Спасибо, друг, — Корр протянул ему вылизанную миску.
— Воду выпил?
— Еще немного.
Хотелось бы не выпивать все сразу, но тюремщик наотрез отказывался оставлять кувшин. Ясно, почему — его можно разбить и из осколков сделать нож.
— Можешь еще кое-что передать леди Дульф?
Ромашка надул губы.
— Знаешь, Коррин, не могу. Я и так опасаюсь к ней ходить. Если кто увидит, сразу поймет, о чем мы говорим.
— Да брось. О нашей с ней связи никто не знает. Мало ли о чем вы говорите.
— И все равно. Да и не по закону это. Знаешь, кто сейчас руководит стражей дворца, а значит, и мной? Один из Королевских Щитов! Он сразу доложит королю, и меня посадят рядом с тобой!
— Не посадят. Я лично знаю короля — он не такой жестокий. Может, тебя высекут разок, и все.
— Еще чего не хватало! Ты допил?
— Почти, — Корр приложился к кувшину, хотя там осталась только пара капель. — Ну пожалуйста, друг. Скажи, я попросил заплатить тебе вдвое.
— Я не ради денег, понятно?! — возмутился тюремщик. — Просто мне тебя жалко, вот и все.
— Конечно, прости, — Коррин протянул ему кувшин. — Ну так что? Просто передай одну фразу. Пожалуйста.
Ромашка для виду недовольно поморщился и кивнул.
— Скажи, что я очень хочу выполнить обещание, данное тогда на озере. И как можно скорее.
— Что это значит? — нахмурился толстяк.
— Это личное, — как бы мечтательно улыбнулся Коррин. — Она поймет.
«Я обещал тогда, что мы прокатимся снова. Слеза не замерзает из-за соли — так что мы сможем это сделать».
— М-да, — сказал Ромашка, уходя. — Любовь у вас, похоже, настоящая.
Раздался скрип, и настала темнота.
«Настоящая любовь? Не знаю. Но я ведь думаю о Ритте? О ее теле, и поцелуях. Я вспоминаю даже ее запах. И она заботится обо мне, и если поймет, что я имел в виду насчет обещания, и все сделает… Может, и вправду любовь».
* * *
Несколько дней спустя опять пришел Ромашка. Он, как обычно, принес миску каши и кувшин с водой.
— Ты передал леди Дульф мое послание?
— Передал, — буркнул тюремщик.
— А она что?
— Ничего. Выслушала.
— Давно это было?
— Вчера.
— Хорошо. Спасибо огромное, — Коррин принялся за кашу, стараясь не показать своего волнения.
«Вчера. Интересно, Ритта поняла, о чем речь? Нашла ли лодку?»
— Я тут подумал, — сказал Ромашка. — Надо бы тебе солому поменять.