Чтение онлайн

Я вглядывалась в темное лицо, хотя знала, что ничем мне это не поможет. Поначалу он позволял себе проявлять чувства в моем присутствии, но когда я научилась читать у него по лицу, он стал куда строже. Я знала, что если он того не захочет, я от разглядывания его лица не получу ничего, кроме эстетического удовольствия.

— Кому? — прямо спросила я.

— Я отдал оба локона Китто.

Я уставилась на него, даже не пытаясь скрыть изумление. Китто — единственный мужчина в моем окружении, кто еще ниже ростом, чем Ба. Четыре фута ровно, на одиннадцать дюймов ниже нее. Но кожа у него лунно-белая, как у меня, а тело — идеальная уменьшенная копия стража-сидхе, если не считать дорожки

радужных чешуек вдоль позвоночника, маленьких втяжных клыков во рту и громадных глаз без белков — с вертикальным зрачком посреди синего моря радужки. Все это оставил ему в наследство папа-змеегоблин. А черные локоны, белая кожа и магия, пробудившаяся однажды в постели со мной — наследие со стороны матери. Но Китто не знал ни одного из своих родителей. Мать-сидхе бросила его умирать перед гоблинским холмом. Он спасся только потому, что новорожденного и на хороший перекус не хватит, по мнению гоблинов, ценивших плоть сидхе в кулинарном смысле. Китто отдали гоблинской женщине на выкорм — будто поросенка, которого откармливают к сочельнику. Но женщина его… полюбила. Достаточно сильно, чтобы оставить его в живых и обращаться с ним как с гоблином, не как с убойной скотиной.

Прочие мои стражи не приняли Китто как равного себе. Он был откровенно слабее их, и хотя по настоянию Дойля занимался на тренажерах наравне с другими, так что под белой кожей понемногу нарастали мускулы, Китто никогда не станет настоящим воином.

Дойль ответил на написанный у меня на лице вопрос:

— Все, кому я доверяю больше, чем ему, пошли в холм Благих вместе со мной. А из оставшихся кто лучше него поймет, что значат два этих локона для тебя, моя принцесса? Кто кроме того, кто был с нами с самого начала наших приключений? А такой еще только Никка, а он пусть и лучше владеет мечом, чем Китто, но воля у него не сильней. К тому же Никка вскоре станет отцом, я не хочу вовлекать его в нашу драку.

— Это и его драка, — заметил Рис.

— Нет, — возразил Дойль.

— Если мы проиграем и Мерри не получит трон, наши враги убьют и его, и его нареченную, Бидди.

— Никто не посмеет тронуть женщину-сидхе с ребенком под сердцем, — возмутилась бабушка.

— Боюсь, что кое-кто из наших врагов посмеет, — сказал Рис.

— Согласен с Рисом, — кивнул Гален. — Кел предпочтет уничтожить страну фейри, чем потерять шанс наследовать трон.

Ба тронула его за руку:

— Ты стал циничным, мальчуган.

Гален ей улыбнулся, но в зеленых глазах осталась настороженность и едва ли не страдание:

— Поумнел.

Она повернулась ко мне.

— Представить страшно, что благородный сидхе так переполнен ненавистью. Пусть даже это он.

— Последнее, что я услышала от тетушки, это что мой кузен Кел строит планы сделать мне ребенка и править вместе со мной.

Бабушкино лицо выразило омерзение.

— Ты же лучше умрешь.

— И вот теперь я беременна, и никак не от него. Рис с Галеном правы — он бы убил меня и сейчас, если бы смог.

— Если бы мог, он бы постарался убить тебя до рождения детей, — добавил Шолто.

— А что за дело тебе до моей Мерри, царь слуа Шолто? — Ба даже не попыталась скрыть подозрительность.

Шолто шагнул ближе, стал в ногах кровати. Он не вмешивался раньше, позволил другим стражам ласкать и утешать меня. Я была ему за это благодарна — мы все еще были друг для друга скорее знакомыми, чем друзьями.

— Я один из отцов ее детей.

Ба повернулась ко мне, глянула недовольно, едва ли не сердито.

— Слышала, как об этом болтали языки, но не поверила.

Я кивнула:

— Это правда.

— Не может он быть царем слуа и королем Неблагих. На два трона одним задом не

сядешь, — сердито сказала она. В голосе густо слышался простонародный акцент.

В другом случае я повела бы себя дипломатично, но время для дипломатии кончилось — в моем малом круге уж точно. Я беременна правнуками Ба, я много времени буду проводить в ее обществе. И мне не нужны свары между ней и Шолто на протяжении девяти месяцев, а то и дольше.

— Почему ты не рада, что Шолто — один из отцов?

Вопрос был не в меру прямой, любой сидхе счел бы его бестактным. Среди малых фейри этикет был почти так же строг.

— Всего день, как надеешься стать королевой, и уже грубишь своей старой бабушке?

— Я надеюсь, что ты будешь рядом со мной всю мою беременность, и не хочу, чтобы между тобой и моими любовниками были трения. Скажи мне, почему ты не любишь Шолто.

Ее прекрасные карие глаза приобрели совсем не дружелюбное выражение.

— А думала ты хоть раз, чья рука нанесла удар, сгубивший твою прабабушку, мою мать?

— Она погибла в одной из последних больших войн между дворами…

— И кто же ее убил?

Я глянула на Шолто. Лицо его было обычной надменной маской, но в глазах отражалась стремительная работа мысли. Я не успела изучить его мимику так же хорошо, как Риса или Галена, но была почти уверена, что он с бешеной скоростью думает.

— Это ты убил мою прабабушку?

— В боях я убивал многих. Брауни сражались за Благой двор, а я был на другой стороне. И я, и мои подданные убивали брауни и других малый фейри, сражавшихся за Благих, но был ли среди моих жертв кто-то твоей крови, я не знаю.

— Еще того хлеще, — сказал Ба. — Ты ее убил и даже не заметил.

— Я убивал многих. Со временем лица сливаются, и трудно вспомнить, чем один убитый отличается от другого.

— Я видела, как она умерла от его руки, Мерри. Он сразил ее и пошел дальше, словно она пустое место. — Ее голос наполнило страдание, откровенная душевная мука — я никогда не слышала, чтобы моя бабушка так говорила.

— Что это была за война? — спросил Дойль, и его бас камнем упал в сгустившееся напряжение, словно в глубокий колодец.

— Третий призыв к оружию, — сказала Ба.

— Война, которая началась с того, что Андаис похвалилась, будто ее гончие лучше, чем у Тараниса, — сказал Дойль.

— И потому ее назвали Собачьей войной, — добавила я.

Он кивнул.

— Не знаю я, с чего она началась, та война. Король нам не говорил, зачем нам на нее идти, говорил только, что не пойти — это измена, а за нее казнят.

— А первая война называлась Свадебной, что интересно, — сказал Рис.

— Да, знаю, — поддержала я. — Андаис предложила Таранису заключить брак и объединить дворы, после того как ее муж погиб на поединке.

— Не могу припомнить, кто из них кого первым оскорбил, — сказал Дойль.

— Больше трех тысяч лет прошло, — хмыкнул Рис. — За такое время подробности могут стереться из памяти.

— Так что, все крупные войны фейри начинались по таким же глупым поводам? — спросила я.

— Большинство, — ответил Дойль.

— Грех гордыни, — сказала Ба.

Никто не возразил. Я не уверена была в том, что гордость такой уж грех — ведь мы не христиане, — но в обществе, где правитель имеет абсолютную власть над подданными, гордость может привести к ужасным последствиям. Ведь нельзя отказаться, нельзя спросить: «Ну не глупо ли вести народ на смерть из-за такой малости?». Нельзя, не рискуя тюрьмой или чем похуже. Это было верно для обоих дворов, кстати, хотя Благие на протяжении столетий были более осмотрительны, почему и репутацию всегда имели неплохую. Андаис предпочитала делать пытки и казни наглядными.