Чтение онлайн

Последний в моем списке смертный грех, поскольку я тоже решил ограничиться числом семь, так же не слишком далеко отстоит от традиционного перечня. Я называю его слабоволием, понимая под этим лень в наиболее широком смысле; ведь лень это и есть слабоволие перед необходимостью трудиться.

Что же такое слабоволие? Смесь вялости и снисходительности, слабости и самовлюбленности; неспособность заставить себя делать что бы то ни было, отказ приложить к чему-либо более или менее продолжительное усилие, неумение преодолевать себя и подниматься над собой. Слабовольному человеку не просто не хватает энергии; ему не хватает желания действовать и требовательности к себе. Почему я отношу это качество к смертным грехам? Потому что слабоволие влечет за собой многие другие недостатки: хамство как отказ следовать принятым нормам поведения; безответственность как отказ исполнять долг перед собой и другими; небрежность как отказ добросовестно делать свою работу; раболепство как подчинение воле сильного; демагогию как безвольное следование желаниям толпы. «Каждый должен идти своим путем, лишь бы он шел вверх», – сказал Жид. Слабовольный человек предпочитает спускаться вниз.

Итак, перечислим семь смертных грехов: эгоизм, жестокость, трусость, самообман, самодовольство,

фанатизм, слабоволие. Повторю, я выделяю их не потому, что считаю наиболее тяжкими, но потому, что, на мой взгляд, они порождают или объясняют все остальные. Это, как я уже говорил, источники зла, но в то же время и источники добра – во всяком случае, в той мере, в какой они внушают нам отвращение и ужас и вызывают желание от них избавиться, ибо, чтобы преодолеть их в себе, почти всегда необходимы усилия. Бедные имморалисты! Они-то думали, что достаточно перестать верить в Бога – и зла как не бывало!

Крайняя степень небытия. Значит ли это, что смерть – ничто? Не вполне, поскольку это ничто ожидает нас, вернее, мы ожидаем его. Скажем так: смерть есть ничто, но мы умрем, и эта последняя истина не есть ничто.

Более здраво по этому вопросу высказались, на мой взгляд, Эпикур и Лукреций, а не Спиноза. «Человек свободный ни о чем так мало не думает, как о смерти, – гласит знаменитая теорема из “Этики”, – и его мудрость состоит в размышлении не о смерти, а о жизни» (часть IV, теорема 67). Со вторым утверждением я согласен безоговорочно. Но не с первым, и должен сказать, что вообще не вижу, как они могут быть совместимы. Как можно размышлять о жизни, не думая о смерти, которой жизнь завершается? Напротив, именно потому, что мы думаем о смерти как о ничто, сказал бы Эпикур (она ничто для живых, потому что они живы, и ничто для мертвых, потому что их больше нет), мы способны безмятежно пользоваться благом жизни. Иначе зачем нам философия? И как можно заниматься философией, отмахнувшись от смерти? Тот, кто боится смерти, боится ничто. Но боится ли он всего? В жизни бояться нечего, объясняет все тот же Эпикур, стоит только понять, что самое страшное зло – смерть – для нас ничто (Письмо к Менекею). Но для этого необходимо также строго осмыслить смерть как небытие и отказаться от ее воображаемого представления (в виде ада или нехватки чего-то) и страха перед ней. Достаточно ли этого? Не уверен. А уж когда смерть совсем близко и ее вероятность усиливается многократно, этого и вовсе мало. Но разве мысли должно быть достаточно? И может ли быть достаточно одной мысли? А даже если это не так, разве это имеет значение, если эта мысль, истинная или представляющаяся нам истинной, помогает нам жить здесь и сейчас? Даже слабая философия все же лучше, чем отсутствие всякой философии.

Можно ли научиться умирать? Это всего лишь часть, не самая важная и не самая трудная, науки жить. Впрочем, как шутливо отмечает Монтень, даже если мы так и не научимся умирать, не стоит из-за этого так уж волноваться: «Природа научит нас прямо на месте, и ее урок будет достаточно полным» («Опыты», книга III, глава 12). Если о смерти думать надо, то не для того, чтобы освоить науку умирать – она никуда от нас не денется, а для того, чтобы освоить науку жить. Значит, думать о смерти надо, чтобы приручить смерть, принять ее и начать думать о чем-нибудь другом. «Я хочу действовать, – с блеском пишет Монтень, – и как можно дольше тянуть жизненные обязанности; а когда придет смерть, я хочу, чтобы она застала меня сажающим капусту и увидела, что мне нет дела ни до нее, ни до несовершенства моего сада» («Опыты», I, 20).

Непроизвольное сокращение лицевых и грудных мышц, возникающее в ответ на что-то комическое или забавное. Смех – разновидность рефлекса, но для возникновения этого рефлекса требуется минимальное участие мышления. Чаще всего мы начинаем смеяться после того, как что-то поймем, хотя иногда – например, в комизме абсурда – понимать совершенно нечего. Бергсон видел причину смеха в «столкновении механического с живым» и утверждал, что мы смеемся всякий раз, когда живой человек производит на нас впечатление машины или неодушевленного предмета («Смех», I). Что касается меня, то я вслед за Клеманом Россе предпочитаю переставить части этой формулировки. Тогда смех можно определить как «столкновение живого с механическим (…), при котором живое испаряется» («Логика наихудшего», IV, 4). Действительно, в автомате, сконструированном по образу и подобию человека, нет почти ничего смешного, но вот человек, похожий на автомат, почти всегда смешон и комичен, особенно если сам не догадывается об этом сходстве. Бергсон приводит в пример оратора, «чихнувшего в самый разгар своей патетической речи». Тело как будто мстит уму за его кривлянье. Сама реальность как будто мстит человеку за надругательство над смыслом. Разум словно бы отделяется от тела и смотрит на окружающее со стороны. При столкновении смысла с бессмыслицей происходит взрыв. Вот почему, подчеркивает Бергсон, «комическое возможно только в рамках того, что свойственно человеку», то есть того, что наделено разумом. Комическое невозможно помимо смысла, а смысл – помимо разума. Но смеяться над смыслом разум начинает только тогда, когда перестает в него верить. Мы смеемся, если смысл приходит в столкновение с реальностью и не выдерживает контакта с ним. Смех есть взорванный смысл. Поэтому смеяться можно над чем угодно (всякий смысл хрупок, а все серьезное смешно), что доказывает существование юмора и делает его необходимым.

Моя память хранит два высказывания о смехе. Я познакомился с ними в юности, и они долгие годы вели меня, как два маяка, освещая путь моему разуму. Первый маяк принадлежит Эпикуру: «Философствуй смеясь!» Второй, вроде бы утверждающий совершенно обратное, Спинозе: «Non ridere, non lugere, neque detestari, sed intelligere» («Не смеяться, не плакать, не ненавидеть, а понимать»; «Политический трактат», глава I, § 4). Однако противопоставление между тем и другим лишь поверхностное. Эпикур никогда не полагал, что одного смеха достаточно (и тогда, и сейчас нужна еще и философия), как Спиноза не считал, что смех вообще не нужен. Его знаменитое определение из «Политического трактата» осуждает не смех, а насмешку, злобную или презрительную. В своей «Этике» он дает этому разъяснение:

в насмешке плох не смех, а ненависть (часть IV, теорема 45, королларий 1). Что касается самого смеха, то это, напротив, «чистая радость», лишаться которой совсем не нужно. Если мы утоляем голод и жажду, то почему не должны бороться против грусти (там же, схолия)? Иногда мы смеемся от счастья, чаще – чтобы преодолеть страх или печаль. И не случайно так велико число юмористов, которые, по их собственному признанию, в частной жизни люди не слишком веселые. Давайте смеяться, не дожидаясь счастья, призывал Лабрюйер (220), а то так и помрем, не посмеявшись.

Вызывающий насмешку – при условии, что ее объектом является кто-то другой, кроме нас. Тому, кто согласен с Монтенем в том, что «наши природные и благоприобретенные свойства столь же нелепы, как и смешны» («Опыты», книга I, глава 50), сострадание и юмор представляются чувствами более достойными, чем презрение и насмешка.

«Невозможно доказать, что ты достоин любви, – сказал Паскаль, – выстраивая по порядку причины, по которым тебя следует любить; – это попросту смешно» («Мысли», 298–283). Паскаль никогда не пускается в подробные объяснения, и в этом одна из причин его притягательности. Но все же попробуем разобраться. Когда бывает смешно? Когда мы наблюдаем смешение разных порядков, например порядка чувств и порядка рассуждений. Именно этим и начинает Паскаль процитированный выше фрагмент: «У сердца свой порядок, у разума – свой, основанный на правилах и доказательствах. У сердца порядок другой». В самом деле, попробуйте рационально доказать кому-нибудь, что он обязан вас любить. Он рассмеется вам в лицо, лишний раз подтвердив правоту Паскаля, а может, еще и добавит при этом: «Сердцу не прикажешь». Так же смешон король, заявляющий: «Я сильнее всех, значит, все должны меня любить». В этих словах, как отмечает Паскаль, «ложь и тирания» («Мысли», 58–332), потому что они тоже суть результат смешения разных порядков: порядка плоти, над которой король властвует, опираясь на свою силу, и порядка сердца и разума, для которого сила и царственная власть – ничто. Наконец, хотя примеры можно множить и множить, то же самое следует объяснить человеку, которому кажется обидным «низкое» происхождение Христа: «Смешно оскорбляться земной малостью Иисуса Христа, словно бы эта малость была того же порядка, которому принадлежит явленное Им величие» («Мысли», 308–793). Все то же смешение порядков. Это все равно что удивляться, почему нами правят не святые.

Таким образом, смешное – это не только то, над чем можно смеяться (не всякий комизм смешон). Смешное – это то, что вызывает смех из-за смешения порядков. Допустим, человек шел по улице, оступился и упал. Если мне это покажется смешным (или ему покажется, что он смешон в моих глазах), то опять-таки из-за смешения двух разных порядков: плотского (над которым властвует земное притяжение) и духовного (для которого земное притяжение не значит ничего). Вот почему всякая тирания смешна – она желает, чтобы мы преклонялись перед ее силой и восхищались ею, она пытается подчинить себе наш дух. По этой же самой причине смех – один из способов освобождения от тирании.

Изменение перспективы в результате смены временной или методологической точки зрения. Это попытка поставить себя на место другого или просто на другое место, что достижимо лишь частично и при условии умственного усилия или чувства симпатии. Это умение смотреть на вещи под иным углом зрения, противостоящее эгоцентризму, фанатизму и глупости.

Быть смиренным означает ощущать собственную незначительность, что и делает это качество добродетелью. Самодовольному человеку не хватает одновременно и трезвости взглядов, и требовательности. Сравним для примера самоуверенность Греза, Буше или Фрагонара со смиренностью Шардена. Смиренность не следует путать с ненавистью к себе, тем более – с угодничеством и низостью. Смиренный человек вовсе не считает, что он хуже других; просто он избавился от чувства превосходства над другими. Он знает, чего стоит или может стоить, но не желает этим удовлетворяться. Это скромная (тот, кто кичится своей смиренностью, утрачивает ее), но необходимая добродетель. Она противостоит гордыне, тщеславию, слепому самолюбию, снисходительности, самодовольству, и потому она так ценна. Чтобы стать абсолютным добром, ей не хватает самой малости – простоты и любви.

Все, чему не хватает порядка. Не следует путать смутность с темнотой как отсутствием ясности и расплывчатостью как отсутствием точности. В философии все эти три свойства часто выступают вместе. Из-за чего многие дипломные работы наших студентов-философов читать и понимать труднее, чем некоторые страницы Аристотеля или Канта.

Значение (слова, предложения и т. д.). Иметь смысл – значит желать что-то сказать или сделать. Это желание (воление) может быть явным или скрытым, сознательным или неосознанным, оно может даже казаться лишь видимостью желания, но все эти оттенки не меняют сути дела. Смысл может иметь лишь то, в чем проявляется воля (или нечто похожее на волю: желание, стремление, побуждение). Сфера смысла и сфера действия пересекаются. Всякое слово есть действие; всякий поступок есть знак или может быть интерпретирован как знак.

Отсюда вытекает, что смысл существует только для субъекта (существа, способного желать и проявлять волю) и благодаря субъекту. Бывает ли объективный смысл? Само это выражение заключает в себе внутреннее противоречие. Бывает ли абсолютный смысл? Бывает, если предположить наличие абсолютного Субъекта, то есть Бога.

Означает ли это, что говорить о смысле можно только в приложении к человеку? Вот в этом я не уверен. Ведь и животные могут преследовать какие-то цели и каким-то образом интерпретировать поведение своих сородичей. Ученые-этологи собрали массу материала на эту тему. Может быть, говорить о смысле следует лишь в приложении к сознанию? И здесь у нас нет полной уверенности. Благодаря психоанализу мы знаем, что наши поступки, сны и симптомы болезней, рассматриваемые с точки зрения бессознательного, могут приобретать самый неожиданный смысл. Я склоняюсь к тому, чтобы назвать осмысленным поведение существа, способного желать, а следовательно, страдать и радоваться.