Чтение онлайн

Надо ли напоминать, что никто не бывает мудрым «с головы до пят»? Свобода – не столько способность, сколько процесс. Мы не рождаемся свободными, мы становимся такими, и этому становлению нет конца. Свободы воли не существует, но именно поэтому освобождение необходимо, и в первую очередь – освобождение от себя. Не бывает абсолютной свободы, значит, освобождение возможно и необходимо.

Свобода желания, абсолютная и ничем не детерминированная; «способность определять себя, не будучи определяемым ничем» (Марсель Конш, «Алеаторика», V, 7). Это довольно мистическая способность, принадлежащая строго сфере метафизики. Если бы могли ее объяснить (причинами) или познать (с помощью науки), то она перестала бы быть свободной. Верить в нее можно, только отказавшись от

попыток ее понять, или понимать ее как иллюзию, прекратив в нее верить. В этом вопросе необходимо сделать выбор между Декартом и Спинозой, между Аленом и Фрейдом, между экзистенциализмом, в частности в изложении Сартра, и тем, что я за неимением лучшего называю инсистанциализмом, одним словом, между свободой воли и освобождением.

Не следует путать свободу воли с неопределенностью. Электрон, даже если он ничем не детерминирован, не обладает свободой воли (которая предполагает желание), так же как мозг, зависящий от индетерминированных частиц, не становится благодаря этому свободным (поскольку он зависит не только от себя, но и от чего-то еще). Свобода воли не является также спонтанностью желания, которая, как указывают Лукреций и стоики, предстает скорее как определенная способность к самоопределению. Но она берет понемножку от того и другого, выступая как индетерминированная спонтанность, обладающая – и в этом ее главная тайна – способностью выбирать себя или творить себя самое, что предполагает (поскольку выбирать можно только будущее), что она необъяснимым образом предшествует сама себе (миф об Эре у Платона; сверхчувственное у Канта; первоначальный проект или существование, предшествующее сущности у Сартра). Мой выбор в том или ином случае объясняется не тем, что я есть; напротив, этот первоначальный выбор объясняет, чем я являюсь. Изначально я не есть ничто, но мое ничто имеет свободу выбирать, кем мне быть. «Каждая личность, – пишет Сартр в “Бытии и ничто”, – есть абсолютный выбор себя». Свобода воли и есть этот выбор, вернее (поскольку, чтобы выбирать, надо сначала быть), невозможность этого выбора.

Не особый вид свободы, а отдельный случай ее проявления, право думать что хочешь, не встречая принуждения ни от кого и ни от чего, кроме себя и собственного разума. Свобода мысли это и есть сама мысль постольку, поскольку она свободна от предрассудков, догм, идеологий и пристрастий. Никогда не бывает чем-то раз навсегда данным и постоянно требует завоевания. Ее суть вслед за Горацием и Монтенем, но до Канта выразил Вольтер: «Наберитесь смелости думать самостоятельно».

Добровольность в смысле свободы от следования какимлибо наклонностям или предпочтениям; это добровольность выбора буриданова осла, если бы он наконец сделал свой выбор. Декарт считал свободу предпочтений «самой низкой степенью свободы, свидетельствующей скорее о недостатке знания, чем о совершенстве воли; если бы я всегда ясно сознавал, в чем истина и благо, мне было бы нетрудно решить, какое суждение вынести и какой выбор сделать, значит, я всегда оставался бы полностью свободным и никогда – равнодушным» («Размышления», IV; см. также «Письмо к отцу Меслану» от 9 февраля 1645 г.). И наоборот: разве для того, кто ко всему безразличен, имеет какое-то значение, свободен он или нет? И что ему делать со своей свободой?

В классической логике слово (как правило, глагол «быть»), связывающее субъект с предикатом.

Это слово употребляется в двух значениях, религиозном и нравственном. Богословие называет святым человека, который благодаря вере, надежде или милосердию достигает единения с Богом (единственным, кто абсолютно свят). Святой любит Бога превыше всего на свете и больше себя самого. Силой этой любви он обретает спасение и вечное блаженство в Царствии Небесном. Разумеется, все его поступки высоконравственны, но руководствуется он не столько чувством долга, сколько любовью и верой.

С точки зрения морали святой – тот, чья воля полностью согласуется с нравственным законом, воспринимаемым не как обязанность или долг (что подразумевает принуждение), а как проявление свободы (что подразумевает независимость в поступках). По Канту, это достигается только в Боге («Критика практического разума», I, Аналитика чистого практического разума, § 7,

примечания) или после смерти (там же, О диалектике чистого разума, IV). Из чего не следует, конечно, что всякий, кто не считает себя кантианцем, волен уклоняться от исполнения нравственного долга. В широком смысле слова мы называем святым человека, который всегда и во всем остается верен этому долгу.

Именно поэтому святой может быть атеистом, а атеист – святым. Впрочем, такое встречается нечасто. И не только потому, что посредственность – явление куда более распространенное, как среди верующих, так и среди неверующих, но и потому, что большинство святых (если допустить, что таковые существуют, либо в той мере, в какой их можно считать святыми) на самом деле искренне верят в истинность того, что любят и что ими движет. Они правы в том смысле, что эта истина существует в них самих, то есть они сами и являются этой истиной. Но они, возможно, заблуждаются, полагая, что эта истина существует помимо них, помимо мира, как некий абсолют. Все мы, какими бы грешниками ни были, порой творим добро – с этим не поспоришь. Но разве из этого следует, что Добро существует независимо от нас и творит нас?

И в нравственном, и в религиозном смысле слова святой отличается от мудреца, который не нуждается ни в вере, ни в надежде, ни в подчинении чему бы то ни было. Бог? Спасение? Закон? Мудрецу нет дела до этих абстракций. Он согласен оставить их философам, которым без них никуда.

Мудрец и святой, как сказал Хайдеггер, существуют по соседству, но на разных горных вершинах.

Святой обитает на вершине веры или нравственности.

Мудрец – на вершине этики.

Внешне они так похожи, что их нетрудно спутать, тем более что ничто не мешает, во всяком случае теоретически, одному и тому же человеку быть одновременно и святым, и мудрецом. Но мудрецу ни к чему святость, а святому – мудрость.

То, что ни абсолютной мудрости, ни абсолютной святости не существует, представляется очевидным (разве вершина может быть абсолютной?), хотя это не значит, что ни то ни другое невозможно. Чувство смирения заставляет нас отдать пальму первенства святому. Чувство юмора – мудрецу.

Нравственное или религиозное совершенство. В абсолютном выражении cвойственна только Богу, если он существует, но в широком смысле приложимо к людям, достигшим единения с Богом или неукоснительно исполняющим нравственный закон. Как и мудрость, святость – идеал, и всякий, кто осмелится претендовать на приближение к нему, тем самым будет от него отброшен далеко назад. Но эти два идеала различаются между собой. В одном случае мы имеем идеал подчинения (подчинения Богу или нравственному закону; арабское слово «муслим», означающее святого, этимологически восходит к слову «покорный»); в другом – идеал свободы (в Индии мудреца называют «дживан мокша», что означает «живущий свободным»). Впрочем, это противопоставление так же абстрактно, как и оба названных идеала. Разве можно быть свободным, не подчиняясь необходимости? Разве можно подчиняться нравственному закону (иными словами, свободе в себе, то есть собственной автономии), не будучи свободным? Мудрец и святой, доведись им встретиться, наверняка предпочтут поговорить о чем-нибудь другом. Или просто молча улыбнутся друг другу.

Оскорбление святого. Святотатцем в строгом смысле слова является, например, человек, плюющий на крест (именно так поступил Джордано Бруно на костре). В более широком смысле святотатством называют насилие, пытку, убийство (священным является все, что может быть подвергнуто профанации: так, человеческое тело священно). Отсюда вытекает, что не всякое святотатство достойно порицания. Святотатство, совершенное Джордано Бруно, лично для меня является одним из немногих человеческих поступков, заслуживающих восхищения.

Особого рода чиновник, находящийся не на службе государства, а на службе Церкви; не на службе нации, а на службе Бога. Можно сказать, что священник – министр культа, а не гражданского общества. Нелепостью было бы судить обо всех священниках как о чем-то совокупном. Даже Вольтер, боровшийся против них, никогда этого не делал. Священник должен быть «целителем душ», пишет Вольтер, но далеко не все из них на это способны. «Если священник говорит: “Поклоняйтесь Господу, будьте справедливы, снисходительны, сострадательны”, – это хороший целитель. Если он говорит: “Верьте мне, иначе отправитесь на костер”, – это убийца».