Чтение онлайн

Событие, причина которого не имеет смысла, цели и связи; это причина, не претендующая на причинность. Потому-то случайное всегда непредвиденно и, как правило, неприятно. Реальной действительности нет дела до наших желаний, и случайное служит тому напоминанием. Случайные происшествия – песчинки неизвестности. Только не следует видеть в них рок или провидение. С Богом в кости не играют.

Обычно случайность определяют как противо положность необходимости. Случайно все то, поясняет Лейбниц, что допускает возможность противоположного. Иначе говоря, все то, чего могло бы не быть. Сослагательное (условное) наклонение в данном случае очень важно. Какое условие оно предполагает? Такое, что реальность могла бы быть не такой, какая она есть. Поэтому во времени случайно все (включая небытие или иную реальность), так же как в настоящем времени все необходимо (то, что есть, не может не быть на протяжении

того времени, в какое оно есть). Но если время и настоящее время суть одно и то же, как я думаю, тогда приходится допустить, что случайность и необходимость являются противоположностями только в нашем воображении – если мы сравниваем то, что есть, было или будет (реальность) с чем-то другим, что могло бы быть (с возможным, которое остается возможным только до тех пор, пока не является реальностью). В настоящем и sub specie aeternitatis (в вечности) возможно только реальное: все случайное необходимо, а все необходимое случайно. В этом вопросе сходятся Спиноза и Лукреций.

Неожиданный, непредвиденный, ненадежный. Не следует путать случайное с неопределенным и необъяснимым. Что может быть определеннее шарика, бегущего по колесу рулетки? И что может быть случайнее результата этого бега? Ничего, скажете вы. И будете не совсем правы: доля случайности возрастет, если мы бросим крутиться не один шарик, а два, или три, или четыре и так далее. Случайное поддается расчету (этим занимается теория вероятностей). Случайное также поддается объяснению (этим, например, занимается метеорология). Но предсказать случайное нельзя, вернее говоря, такое предсказание не может быть надежным. Следовательно, случайное необходимо принимать в расчет, не пытаясь его предугадать. На существовании случайности зиждется такая добродетель, как благоразумие, и такая опасная вещь, как суеверие. Лучше позаботиться о том, что зависит от нас, чем строить догадки и пытаться воздействовать на то, что от нас не зависит. Вы возразите, что одно другому не мешает? Возможно. Но точно так же одно не в силах заменить другое. Соотношение между двумя этими подходами меняется в зависимости от конкретного человека и конкретной ситуации (которая может зависеть или не зависеть от нас в большей или меньшей степени). Вот почему почти все игроки суеверны, а почти все деловые люди благоразумны.

Существуют различные степени случайности. О том, какая погода будет завтра, можно говорить с большей долей уверенности, чем о том, какая будет погода через 10 дней (при некоторых климатических условиях завтрашняя погода вообще может быть предсказана почти наверняка, то есть исключая элемент случайности). Бридж по сравнению с рулеткой предполагает меньшую степень случайности. Но, как бы там ни было, случайность всегда связана с будущим. Как только шарик остановится, результат перестает быть случайным, вернее, его случайность остается в прошлом. Погода на завтра – дело случая; сегодняшняя погода – нет. Но и в том и в другом случае зонтик полезнее талисмана. Правда, если светит солнце, его польза равна нулю.

Смертные грехи являются частью нашей духовно-нравственной традиции. Каждому известно, что таких грехов семь, но далеко не все из нас с легкостью перечислят их полный список. Здесь мы приводим его в том виде, в каком его составил Григорий Великий в конце VI века и в каком он до сих пор фигурирует в наших катехизисах: гордыня, скупость, сладострастие, зависть, чревоугодие, гнев, лень. Надо сказать, что с годами этот перечень заметно состарился: мы давным-давно сменили свое представление о величайших недостатках и самых отвратительных человеческих качествах. Как однажды шутливо заметил мой приятель: «Перечисление смертных грехов наводит меня на мысль о ребенке, без спросу залезшем в банку с вареньем, – настолько они детские и смешные». И в самом деле, сегодня нам приходится сражаться с совсем другими бесами.

Так что же такое смертный грех? Это не обязательно самый тяжкий грех, это такой грех, из которого берут начало все остальные. На латыни смертные грехи называли «капитальными» (от caput – «голова»), подчеркивая тем самым, что они задают тон всем остальным, как бы служат источником зол. В этом смысле понятие смертного греха может оказаться для нас весьма полезным, правда, их перечень нуждается в пересмотре. Попытаемся это сделать.

Первый грех найти проще простого. Почему мы творим зло? Из злобы? Вряд ли. Чаще всего мы причиняем зло, стремясь к добру. Это один из немногих пунктов, в которых я согласен с Кантом. Люди не злы (они не творят зло ради зла), они дурны (и причиняют зло другим ради своего блага). Вот почему основанием всякого зла является эгоизм. Это утверждал еще Кант, я же назову эгоизм первым из смертных грехов. Эгоизм это несправедливость от первого лица. «Наше “я” неправедно в своем стремлении стать центром всего, – говорит Паскаль. – Каждое “я” – враг остальных, мечтающий стать их тираном». Мы творим зло другим, чтобы нам самим было хорошо. Значит, мы дурны в той мере, в какой проявляем свой эгоизм.

А как же садисты, иногда спрашивают меня мои студенты. Разве они не творят зло ради зла? Нет, они причиняют зло другим ради собственного удовольствия, которое для них является благом. Что, конечно, не

значит, будто жестокости не существует. Она существует, мало того, это один из самых тяжких пороков, порождающих множество других. Поэтому жестокость также можно отнести к смертным грехам. Чем определяется жестокость? Желанием заставлять других страдать и удовольствием, испытываемым при этом. Жестокий человек совершает грех против сострадания, мягкости и человечности, если под человечностью понимать добродетель. Это грех истязателя, грех мелкого развратного начальничка, грех садиста и мерзавца, которому мучения его жертв доставляют наслаждение.

Третий смертный грех – трусость. Без смелости невозможна никакая добродетель, никакое добро. Трусость – форма эгоизма перед лицом опасности. Ведь жестокость – довольно исключительное явление, и большинство дурных поступков, даже самых отвратительных, объясняются не столько желанием причинить страдания другим, сколько страхом перед собственным страданием. Сколько надсмотрщиков в Освенциме предпочли бы спокойно сидеть дома, а не выполнять свою кошмарную работу? Но им не хватило смелости, чтобы взбунтоваться, ослушаться или хотя бы сбежать. И они сознательно, действенно и трусливо служили злу. Это их нисколько не извиняет. За грех вообще нельзя просто извиниться. Но это объясняет, почему подобных людей было так много. Настоящие мерзавцы встречаются относительно редко. Большинство из них – не более чем трусы и эгоисты, в конкретной ситуации не сумевшие устоять на ногах, когда время или что-то еще толкало их вниз. Зло банально, как сказала Ханна Арендт. И если жестокость – исключение, то эгоизм и трусость – правило.

Человек не может жить в противоречии с самим собой. Каждому из нас необходимо сознание, что мы способны спокойно смотреть, как говорится, в зеркало своей души. И на каком-то этапе творимых гнусностей это становится весьма затруднительно, если не прибегать к самообману. Так же трудно бывает сознавать себя посредственностью. Вот почему неискренность и лукавство – тоже смертный грех. С их помощью мы маскируем большинство наших дурных поступков, выдумываем им ложные оправдания и тем самым даем им дорогу. Когда после войны судили нацистского палача Эйхмана, он, например, пытался объяснить, что всего-навсего исполнял чужие приказы. И самый обыкновенный подлец попытается внушить вам, что во всем виновато его трудное детство, или его подсознание, или расстроенные нервы, а сам он ни при чем. Это очень удобно. Слишком удобно. Самообман, как показал Сартр, лишает человека свободы и снимает с него ответственность за совершенные поступки, тогда как он в своих действиях свободен. То же самое относится и к обману других людей, хотя принцип чаще всего не меняется. Люди лгут, чтобы не признаваться в чем-то дурном, или чтобы оправдаться, или чтобы приписать себе достоинства, которыми не обладают, и т. д. Отказавшись лгать себе и другим, отказавшись прикидываться перед собой и другими, человек остается перед очень узким выбором – добродетелью или стыдом. Это очень болезненный выбор, требующий напряжения всех душевных сил, и самообман дает способ его избежать. Он как бы выдает нам разрешение творить зло, оставаясь в неведении, что именно мы творим.

Я все еще ни слова не сказал о традиционных смертных грехах. Тот, о котором сейчас пойдет речь, хоть и не принадлежит к каноническому списку, но, может быть, не так далеко, как остальные, отстоит от него. То, что я называю самодовольством, как мне представляется, весьма близко тому, что отцы церкви именовали гордыней, разве что первое – более широко распространенный, более глубокий, хотя в то же время и более вялый недостаток. Самодовольство означает не только горделивое высокомерие. Самодовольный человек – надменный и тщеславный фат, лишенный всякого чувства юмора, исполненный сознания собственной важности, считающий себя стоящим неизмеримо выше остальных. Самодовольство – грех амбициозных дураков, и я не знаю порока противнее, даже когда он проявляется в умных людях. Этот же грех очень часто лежит в основе злоупотребления властью, стремления использовать других к собственной выгоде, сознательной ненависти и презрения к окружающим, не говоря уже о расизме или половом шовинизме. Белый человек, убежденный в своей принадлежности к высшей расе, и мачо, гордый тем, что он считает мужественностью, не просто смешны – они опасны, и потому с ними надо бороться. Даже мизантроп не так страшен – ведь он в своей ненависти не делает исключения и для себя, полагая, что и сам не стоит любви.

В области идеологии самодовольство легко переходит в фанатизм – злобный или грубый догматизм, слишком убежденный в своей правоте, чтобы с терпимостью относиться к правоте других. Это больше, чем нетерпимость, это стремление силой запретить или уничтожить все, что вызывает неодобрение или кажется ему ошибочным. Можно сказать, что фанатизм есть крайняя форма нетерпимости, потенциально склонная к преступлению. К чему она приводит, хорошо известно из истории разных времен и народов – к массовым убийствам, религиозным войнам, инквизиции, терроризму, тоталитаризму и т. д. Как я уже говорил, зло часто творят во имя добра, и чем это добро кажется значительнее, тем больше творимое зло. На счету веры жертв больше, чем на счету жадности. Среди палачей больше энтузиастов, чем корыстолюбцев. Люди с большей готовностью идут на убийство ближнего во имя Бога, чем ради себя; во имя счастья человечества, чем ради своего личного счастья. «Убивайте всех, а Бог и История своих распознают…» Фанатизм – массовое преступление. Это грех, и повинные в нем сгоняют других в концлагеря и возжигают костры.