Фехтовальщица
Шрифт:
— Госпожа, потанцуйте со мной, — вдруг предложил кто-то.
Перед девушкой стоял Робен. Он протягивал ей руку, которой только что заколол своего противника и улыбался. Женька, плохо понимая, зачем это делает, подала ему свою, и вышла с парнем на середину зала. Ее словно кто-то подтолкнул туда, где еще дрожали от новой пойманной души белые сети небытия.
Робен обхватил девушку за талию и в такт бойкой мелодии повлек ее по кругу. Руки его были крепки, а глаза сверкали куражом и наглой воровской отвагой, в угоду которой он всегда мог отнять чужой кошелек, жизнь или девку.
— Красавчик, не про
— Помолчь, Трюфель! Я — вор, и разрешения не спрашиваю!
— Тебе мало моих денег, Робен? — возник за спиной дерзкого вора вернувшийся де Шале.
Фаворит короля долго не думал и немедленно оттащил парня за шиворот. Робен ловко вывернулся и выхватил из-за сапога нож.
— Поберегись, маркиз! Ты здесь не дома!
Генрих рассмеялся.
— Уж не думаешь ли ты испугать меня? Ты, паяц, который продался за несколько пистолей, чтобы повеселить мою даму?
Фаворит короля выхватил шпагу… Робен отскочил, и клинок пронесся над его головой. Парень едва успел присесть, но тут же в резком броске руки с разбойничьим кинжалом пронзил маркизу бедро. Кто-то потянул Женьку за юбку.
— Давай сюда его девку! — заорали пьяные глотки. — Бей их! Бей!
Девушка вырвалась, выхватила стилет и стала яростно размахивать им прямо перед носами напиравших людей.
— А ну, отойди!
— Бей их!
— Стража! Стража!
— К выходу! — крикнул, прокладывая дорогу шпагой, де Шале.
Все смешалось, пьяные посетители уже дрались не только с маркизом, но и друг с другом. Выскочили слуги хозяина с дубинами, ворвалась стража, раздался выстрел, звон разбитого стекла… Робен куда-то исчез…
— Сюда, ваша милость, сюда! — всплеснулась в общей сумятице белая рука Цезаря.
Маркиз и фехтовальщица кое-как протиснулись наружу. Цезарь вместе с лакеями подтолкнул девушку в экипаж и втащил следом хозяина.
— В «Привал странников»! — приказал де Шале, упав на скамью и прижимая рану в бедре рукой.
Светлая ткань его штанов окрасилась багровым, будто он опрокинул на себя стакан с вишневым соком. Цезарь продолжал в панике всплескивать руками.
— Ваша милость! Ваша милость!
— Ты сейчас истечешь кровью, Генрих! — не на шутку занервничала девушка.
Она оторвала от своей нижней юбки кусок ткани и стала заматывать маркизу ногу прямо поверх мокрой штанины, а он, то ли смеялся, то ли стонал, наблюдая за ее усилиями его спасти.
В «Привале странников» де Шале отнесли в Женькин номер и положили на кровать. Девушка тотчас послала Цезаря за лекарем Лабрю, который квартировал в этой гостинице. В ожидании врача она села на край кровати рядом с раненым и принялась нервно теребить развязавшуюся ленточку на штанине своего странного спутника. Он, превозмогая боль, слегка морщился, но тоже не терял из виду ни ее, ни того, что с ней происходило.
— Что с вами, Жанна? Вас не ранили? — усмехнулся де Шале. — У вас такой вид, будто вы тоже истекаете кровью.
Девушка и сама не понимала, отчего ей больно. Она видела, что рана этого любителя жареной рыбы не особенно опасна, но почему-то, в самом деле, чуть не плакала.
— Да, я, кажется, умираю, — согласилась она.
— Ну-ка, наклонись, я проверю.
Женька не хотела наклоняться, но, взглянув
в горящие вечерними сумерками, глаза Дворцового Насмешника, послушалась… Губы тотчас наткнулись на губы, будто случайно нашли удобное положение, и фехтовальщица окончательно удостоверилась в том, что действительно «умирает»…Пришел Лабрю. Мягко удалив девушку от ложа, он пригласил в помощники Цезаря и занялся раненым. Рана, в самом деле, оказалась не смертельной.
— Но следить за ней нужно, — предупредил лекарь. — В таких случаях всегда есть опасность воспаления и последующей лихорадки. Иногда приходится отнимать ногу, чтобы спасти жизнь пациента. Вы будете смотреть за раненым, сударыня? — спросил Лабрю фехтовальщицу.
— Да, сударь.
— Тогда приготовьтесь. Его милость будет абсолютно невыносим этой ночью.
— Что мне нужно делать?
— Посматривайте за ним и давайте пить, но лучше воды, а не вина, а то его милость совершенно разбуянится. Утром ему станет лучше, через день-другой он уже сможет ходить, через неделю танцевать, через две будет снова готов показать себя, как мужчина. Я же, полагаю, что сделал все возможное, чтобы его милость снова досаждал вам своим вниманием, сударыня.
Лабрю омыл рану, смазал ее края какой-то вонючей мазью и аккуратно перевязал ее бинтом.
— Я зайду завтра, — пообещал он. — Хочу взглянуть, насколько его милость измучает вас ночью.
Де Шале засмеялся.
— Забавный лекарь, — сказал он, а Лабрю поклонился и ушел.
— Вас не будут искать? — спросила девушка, снова присев рядом.
— Нет. Я давно не мальчик и частенько не ночую дома.
— А король?
— Да, король… Цезарь, спустись в экипаж и принеси бумагу, перо и чернила.
Цезарь пошел вниз, а Женька, глядя на лицо фаворита короля, раздвоенное светом свечи на темную и светлую сторону, спросила:
— Король знает, что вы таскаетесь в «Тихую заводь»?
— Знает. Иногда вещицы оттуда я перепродавал ему с наценкой. Вот об этом он не знает.
— Не знает, что вещи краденные?
— Не знает о том, что с наценкой. Он бы непременно взбесился.
Цезарь принес бумагу и перо. Де Шале написал записку и отправил пажа вместе с ней и экипажем в Лувр.
— Что вы написали? — спросила фехтовальщица.
— Я написал, что защищал Марию Гонзалес от врагов, ранен и нахожусь у нее.
— А если король приедет сюда?
— Не приедет. Его день расписан по часам, и посещение парижских гостиниц в нем не значится. Единственное, что он может сделать, это прислать своего лекаря, но я приписал, что лекарь у меня уже есть. Приляг со мной, ты устала.
Женька осторожно пристроилась с краю кровати и, подложив руку под голову, стала слушать новые рассказы из странной жизни своего нечаянного спутника. Истории его кутежей и развлечений отдавали душком уже не жареной, а попросту протухшей рыбы, но, как и прежде, он ничего не стыдился, а напротив, даже щеголял этим душком, как особым остромодным ароматом своего аристократического костюма. Делал ли он это нарочно, или действительно так считал, фехтовальщица понять не могла. Когда он уснул, она тихо переместилась на ларь, будто всерьез боялась запачкаться теми нечистотами, по которым, мягко ступая в дорогих сапогах, ходил этот расторможенный аристократ.