Чтение онлайн

Должно быть, в сером доме внизу родители Алана Берка оцепенело всматривались в экран старенького черно-белого телевизора «Моторола», где, если им повезло, висел значок оповещения о радиационной опасности и голос за кадром вещал: «В случае объявления в стране чрезвычайного положения…».

Сам Алан, точно зная, к чему все эти сполохи, подземные толчки и сирены, наверняка прилип к окну своей спальни. Что он чувствует? Страх? Ликование?

Я поднялся. Оддни тотчас вышла из леса и остановилась у меня за спиной, прикрывая глаза ладонью.

Она сказала:

— Полагаю, это керн-атомные взрывы?

Я

кивнул. Балтимор?.. Во всяком случае, севернее Вашингтона. Никто пока не знает, насколько точны советские МКБР. Может, промазали?

Что-то крепко наподдало мне в подошвы. Я едва устоял на ногах и испуганно отпрянул от нестерпимо яркой сине-лиловой вспышки в небе, а когда опять посмотрел, из-за горизонта поднимался пухлый шар клубящегося оранжевого огня. За ним тянулся столб красного дыма, и этот дым уже принимал форму грибовидного облака.

Мы без единого слова развернулись и припустили в лес, к биваку. Мир был объят тишиной, но я вдруг расслышал вкрадчивый шорох: поднимался ветер. Далеко? Как это будет? Как в учебных лентах, которые показывали в школе, и в рассекреченных фильмах, которые я видел много позже: деревья согнутся, резко хлестнут обратно и, ломаясь, полягут на землю, а нас расплющит ударной волной?

Добраться до шатра не удалось. Мы пробегали мимо полянки, над которой когда-то открылась гипердверь, и внезапно в воздухе возникло мельтешение, словно что-то появлялось и исчезало.

Налетел губительный ветер, дохнул над нами, деревья со стоном заходили ходуном, однако довольно далеко.

Оддни повернулась ко мне и сказала:

— Керн-атомные взрывы создают гравитационные и электромагнитные возмущения во всех частях эфира.

По меньшей мере, гравитационные и электрослабые.

— А двери неперемещаемы.

— Нет, если семя посеяно.

Земля жахнула по ногам, лучи ярчайшего белого света прошили голову, в животе ворохнулись колючие мурашки. Мне нечего бояться. Почти. Но Оддни… никакими челоящерскими лекарствами ее не…

Деревья вокруг нас принялись трещать и гнуться. В воздухе отверзлась дверь, словно разинуло зубастую пасть кусачее чудище из комикса ужасов.

Я схватил Оддни за руку (или она меня), мы шагнули в проем — и оступились, обо что-то споткнувшись. Выпустив Оддни, я, раскинув руки, рухнул на зеленый дерн. Перевернулся, загородился ладонью от неба, где разливалось желто-белое резкое сияние, и оглянулся на гипердверь.

Она зияла, непристойно раззявленная, как порнографические губы, а за ней в мире, объятом воющим ужасом, рушились деревья, буйствовало алое пламя, и я подумал: Алан. Алан Берк. Чучело-Беркучело. Погиб. Как пить дать погиб… Гипердверь с тихим бульканьем захлопнулась, будто сглотнула, превратилась в клочок синего дыма и испарилась.

Наверху ослепительное небо было просто светлым, ярким, васильково-синим; высокая, мягкая трава подо мной — изумрудной; вокруг деревья, шелест ласкового ветерка, негромкая птичья перекличка: трели, щебет, и кто-то один изредка вставляет не в лад звучное «чирик».

Оддни стояла подбоченясь и то озиралась по сторонам, то с изумлением оглядывала небо.

Я поднялся и спросил:

— Все еще на Земле?

— Полагаю, да, — сказала она, — но где? И когда? И, кстати, в каком «когда»?

— Будем

надеяться, за следующим холмом не рыщет стая аллозавров…

— Водятся ли аллозавры в мире, где есть птицы и трава? Нет. В юре птицы, пожалуй, уже могли быть, но не певчие. А трава появилась не раньше мелового периода.

— И пахнет здесь как-то чудно. Не горелым белком, а как-то… неестественно.

Я потянул носом. Слабо веет… чем? Черт, не знаю. Электричеством? Озоном?

— Можно побродить по округе. По крайней мере, на этот раз мы в башмаках. — Украсть ботинки не составило труда. Тип, у которого я их отобрал, так перетрусил, что, стоило ткнуть в обувку пальцем, скинул ее и, всхлипывая, босой задал стрекача. За туфлями для Оддни пришлось вломиться в обувной магазин. К счастью, охранную сигнализацию почти нигде еще не устанавливали.

И все же заметка в «Потомак ньюс» насчет «обезображенного грабителя» дала мне понять, что наше время здесь истекает. В каком бы «там» это «здесь» ни оказалось.

Лес кончился раньше, чем я ожидал, в километре от точки нашего перехода, не больше. Мы вновь очутились на вершине обширного склона. От изумления я аж присвистнул, тихо, протяжно. На многие гектары — море зеленой травы, а на траве повсюду отдыхающие на ярких пледах. Пикники. Стайки резвящейся детворы. Кое-где молодежь обоего пола играла в бейсбол, клянусь! Большой черный пес с радостным лаем гонялся за красной тарелочкой фрисби.

Еще дальше к окутанному дымкой горизонту уходил замысловатый городской пейзаж, мозаика белых, охряных и красных кирпичных зданий. Мы развернулись и двинулись вдоль края леса, и, чем дольше шли, тем больше видов склона и города открывалось перед нами, разных, но неизменно вариаций на тему, что вкупе слагало однообразие.

В конце концов я сказал:

— Что ж, определенно не северные штаты. Не Трантор и даже не столичная планета из уродских «Звездных войн», как ее…

Оддни откликнулась:

— Ильва обожала это кино. И телесериал, и комиксы, и книги по фильмам. И игрушки, и альтернативную историю…

Мы спустились с пологого холма в собственно город. Несложно было приблизительно угадать, где мы и в каком времени. Бесспорно на Земле, и…

М-да. Все здесь лакомились на свежем воздухе. И выглядели более или менее по-человечески. Одни — люди как люди, другие — ящероватые, вроде меня. Кто в одежде, кто нагишом, и, похоже, никого не волновали чужие предпочтения. Пожилой чешуйчатый челоящер с бисеринками глаз, которого сопровождала роскошная блондинка в старинной, середины двадцатого века, мешковатой робе с чужого плеча, конечно же, не привлек внимания. Между отдыхающими кое-где попадались девчушки — маленькие, похожие на мальчиков, странно одинаковые.

Уже в городе, шагая по длинному, широкому проспекту, я сказал:

— Здесь чертовски тихо.

Слабо посвистывает, огибая углы зданий, свежий ветерок. Клейко прошуршат по мостовой пружинящие шины случайного автомобиля. Однако не слышно ни рычания двигателей, ни жужжания электромоторов, как у гибридов начала двадцать первого века, ни лязга поршней пневматики, как в более поздних моделях.

Шаркают ноги сотен людей, идущих по той же улице. Изредка кто-нибудь чихнет или высморкается.