Эмир. Его одержимость
Шрифт:
— Куда мы едем? — тихо спрашиваю, потому что молчание становится невыносимым.
Он переводит взгляд на меня на долю секунды и ободряюще улыбается. Но в глазах не улыбка. Там серьёзность. Решимость. Тревога, которую он тщательно прячет. Он о чём-то думает. О чём-то важном. И мне хочется знать что там, в его мыслях, чего я не понимаю?
— В дом, где прошёл наш никах, — отвечает он. Голос спокойный, ровный. Он как скала, твердый и непоколебимый.
Я киваю, хотя внутри сжимается всё. Это место было началом нашей тайны. Теперь оно может стать единственным убежищем. Надолго ли? Сумеем ли мы выстоять против гнева моей
Я украдкой провожу пальцами по кольцу на руке. Оно тёплое от моего тела. Настоящее. Этот союз настоящий. Пусть и без их благословения. Пусть даже против их воли.
— Эмир… — начинаю, но слова застревают.
Он не смотрит на меня, но его рука находит мою и сжимает её крепко, уверенно. Сразу становится чуточку легче. Вот так и будем идти по жизни, держась за руки, потому что он мое все, как я его.
— Мы справимся. Обещаю.
Я киваю снова. Потому что больше ничего не остаётся. Только верить. Верить, что через время всё наладится, что гнев утихнет, а холод в сердцах наших родных сменится пониманием. Что однажды они перестанут видеть в нас источник позора, бунта, вызова. Что увидят — любовь. Настоящую. Чистую. Без расчёта и выгоды.
Закрываю глаза, позволяя себе на несколько секунд представить это. Как две уважаемые семьи, сидят за одним столом. Без напряжения. Без тяжёлых взглядов. Как мой отец смотрит на Эмира не с ненавистью, а с уважением. Как дед Эмира говорит со мной без сдержанного презрения. Как мама тихо переговаривается с кем-то из родственниц Эмира, обсуждая что-то простое, мирное — детские болезни, рецепты, дорогу домой. Как будто никогда и не было этой войны.
Я мечтаю об этом. Потому что не хочу нескончаемой вражды. Не хочу жить в страхе, что кто-то из близких придёт, чтобы разрушить то, что мы строим. Я не для того выбрала его, чтобы потерять всех остальных. Я хочу, чтобы нас приняли. Чтобы, пусть не сразу, пусть через слёзы и боль, но всё же приняли.
Я открываю глаза. Темнота за окном больше не кажется такой пугающей. Потому что Эмир рядом. И потому что в сердце вера. Тихая, упрямая.
Дом встречает нас темнотой и пронизывающим холодом. Воздух здесь сухой, горный — пахнет камнем, пылью и чем-то давно забытым. В вечернем платье я мгновенно начинаю дрожать. И не только от холода. Может, от всего случившегося. Может, от осознания: назад пути нет.
Эмир, не говоря ни слова, снимает с себя пиджак и накидывает его мне на плечи. Ткань всё ещё тёплая, пахнет им — сигаретами, кожей, ночной дорогой. Он берет меня за руку, и я позволяю ему вести. Мы входим в дом, и, когда он включает свет, я вздрагиваю.
На его рубашке кровь. Не много, но достаточно, чтобы сердце пропустило удар. Я стискиваю зубы, чтобы не задохнуться от тревоги, и вскидываю на него взгляд. Эмир улыбается. Криво, упрямо. То ли признаёт — да, это кровь, да, он ранен. То ли эта улыбка попытка справиться с болью. Не могу понять.
Он усаживает меня на диван, а сам направляется к камину. В этом движении есть привычка, как будто он не первый раз приходит в это место, не первый раз разжигает здесь огонь, чтобы согреть кого-то, кроме себя. Я наблюдаю молча, тревожно, не сводя с него глаз.
Пламя вспыхивает, бросая на стены дрожащие тени. Мне хочется подойти, но я знаю, что сначала он должен сам позволить. У нас уже почти традиция — его
ранения, моё беспокойство. Не знаю, стоит ли плакать или смеяться.— Я могу тебя осмотреть? — спрашиваю тихо, когда он поднимается с колен, запалив огонь.
Он неохотно кивает, и, направляясь ко мне, на ходу расстёгивает рубашку. Я отвожу взгляд, потом всё же возвращаю его. Садится рядом. Его кожа теплая, подрагивает под пальцами. Я смотрю на рану привычным взглядом врача — неглубокая, ссадина с прорезом, но обрабатывать обязательно. Не шить, слава богу.
— В этот раз повезло, — говорю, поднимая на Эмира глаза. — Нужно обработать.
Он встает, идет в дальний угол к темному шкафу, возвращается уже с аптечкой. Протягивает ее мне. Я улыбаюсь, киваю на место, где сидел ранее. Послушно садится. Он смотрит на меня. В глазах больше, чем просто усталость или боль. Там то, что не скажешь вслух. Я чувствую, как между нами повисает напряжение. Пауза. Прожитое. И всё, что впереди.
— Ты спас меня, — говорю, едва слышно, обрабатывая рану.
— Я забрал то, что моё, — отвечает он глухо.
В этом доме так тихо и уютно, что на мгновение мы забываем, что вдали от гор есть другая реальность. Жестокая по отношению к нам, поэтому, когда слышим, как шуршат камни под колесами, я и Эмир застываем, прислушиваясь. От страха я стискиваю руку Эмира, впиваясь в нее своими ногтями, он даже не морщится. Он напряжен и похож на дикого животного, готового кинуться в бой, защищая себя и меня от врагов.
Дверь открывается. Кажется, мы одновременно задерживаем дыхание, потом одновременно выдыхаем, увидев Асхада. Да, это был он, друг Эмира. Увидев нас в напряжении, а потом, услышав наш облегченный вздох, усмехается, проходя в комнату.
— Привез еды и кое-какую одежду, — ставит сумку на стул, сам опускается на соседний стул и мрачно нас разглядывает, как школьников.
Эмир прикусывает губу. Я вижу, что между ними идет молчаливый зрительный диалог, понятен только им двоим. И судя по тому, как Асхад темнеет лицом, разговор не очень приятный.
— Какие мысли? — спрашивает Асхад с выдохом, доставая из внутреннего кармана пиджака мятую пачку сигарет. Его взгляд скользит ко мне — немой вопрос. Я лишь киваю, давая понять, что не буду устраивать сцен.
Он прикуривает, щурится, выпуская густой дым, будто с ним выходит часть накопившегося напряжения. Воздух становится плотнее.
Эмир по-прежнему молчит. Его рука не отпускает мою, большим пальцем он медленно поглаживает тыльную сторону ладони. У него привычка так делать, когда что-то обдумывает. Или когда злится. Сейчас и то, и другое.
Асхад затягивается снова. Прикрывает глаза, выглядит уставшим, словно сражался с врагами, победил, но силы на исходе. А тут еще мы, со своими проблемами, которые тоже нужно как-то решить.
— Знаешь, во что ты влез? — наконец, произносит он, глядя в сторону, будто боится услышать ответ. — Нет, не знаешь. Или знаешь, но уже всё равно.
Эмир упрямо поджимает губы, задирает подбородок и с вызовом смотрит на Асхада. Асхад не отвечает, лишь медленно поворачивает голову в стороны, будто разминает ее, словно она у него затекла. Потом гасит сигарету в блюдце, оставляя на дне черное пятно золы.
— Вам нужно съехать отсюда, — спокойно говорит он. — Дед, скорее всего, пришлёт людей на рассвете. Пока единственное место, где он не станет тебя искать, — у Эрлана.