Дверь в стене
Шрифт:
– И никогда им не станешь, – подхватил мистер Бингем. – Тебе не дано быть грабителем. Рад, что ты начинаешь понимать это. Выбирая профессию, человеку следует изучить свой характер – иначе рано или поздно он потерпит поражение. Взять, например, меня. Всю жизнь я провел в банках – я сделал карьеру в банках. Я даже был управляющим банком. Но был ли я счастлив? Нет. А знаешь почему? Потому что это не соответствовало моему характеру. Я слишком склонен к авантюрам, слишком непостоянен. И я фактически забросил это занятие. Вряд ли я когда-нибудь снова буду управлять банком. Несомненно, они с радостью снова привлекли бы меня к делу; но я усвоил урок, преподанный мне собственным характером, – в конце концов усвоил… Нет! Впредь я нипочем не стану управлять банком.
А твой характер не подходит для преступных деяний – так же, как мой не подходит для честной жизни. Теперь, узнав тебя лучше, я не советую тебе заниматься даже подделкой. Возвращайся на добропорядочную дорожку, старина. Твое
У острова, к которому мы приближаемся, очевидно, нет названия, – во всяком случае, он не значится на картах. Можешь сам его изобрести, пока будешь сидеть там и размышлять над всем, что произошло в последнее время. Насколько я знаю, вода на острове вполне пригодна для питья. Это один из Гренадинских островов, которые в свою очередь входят в группу Наветренных островов[150]. Там вдалеке, в синей дымке, можно различить остальные Гренадины. Их великое множество, но бoльшую часть отсюда не разглядеть. Я часто задавался вопросом: для чего они существуют? Теперь, как видишь, я знаю ответ. По крайней мере этот создан для тебя. Рано или поздно какой-нибудь туземец, проплывая мимо, снимет тебя с острова. Тогда можешь говорить о нас все, что хочешь, ругать нас на чем свет стоит – нам нет дела до отшельника-гренадинца! Вот тебе полсоверена серебром. Не швыряй их на ветер, когда вернешься в цивилизацию. Если их потратить с толком, они помогут тебе начать новую жизнь. И не вздумай… Да не причаливайте вы к берегу, голоштанники, он и вброд доберется! Не трать свое драгоценное одиночество, которое тебе предстоит, на всякие дурацкие мысли. Распорядись им правильно – и оно станет переломной точкой в твоем жизненном пути. Не трать попусту ни денег, ни времени – и ты умрешь богачом. Мне жаль, но тебе придется самому донести еду до берега. Нет, тут неглубоко. К черту твои объяснения! Мне некогда. Нет и еще раз нет! Я не хочу слушать! Вон из лодки!
И наступившая ночь застала мистера Ледбеттера – того самого мистера Ледбеттера, который совсем недавно сетовал, что пора приключений миновала, – сидящим возле жестянок с консервами, уткнувшись подбородком в поджатые колени, и кротко глядящим сквозь очки на сияющее пустынное море.
Через три дня чернокожий рыбак подобрал его и отвез на остров Сент-Винсент, а оттуда мистер Ледбеттер на последние деньги добрался до Кингстона на Ямайке. Там он мог окончательно пойти ко дну. Он и сегодня не слишком практичный человек, а тогда был абсолютно беспомощен и не имел ни малейшего представления, что ему делать. Единственное, что пришло ему в голову, – это обойти всех священнослужителей в округе, чтобы занять денег на возвращение домой. Но выглядел он слишком неопрятно и изъяснялся слишком бессвязно, и потому его рассказ не вызвал у них доверия. Я повстречал его совершенно случайно. Дело было на закате, я брел после сиесты по дороге к батарее Данна – там-то я на него и наткнулся; на его счастье, меня одолевала скука, и весь вечер был в моем распоряжении. Он скорбно влачился в направлении города. Его удрученное лицо и грязные, пропыленные обноски, напоминавшие о священническом сане, привлекли мое внимание. Наши глаза встретились. Он помедлил в нерешительности.
– Сэр, – обратился он ко мне, с трудом переводя дыхание, – вы могли бы уделить мне несколько минут и выслушать историю, которая, боюсь, покажется вам невероятной?
– Невероятной? – повторил я.
– Именно, – живо подтвердил он. – Никто в нее не верит, как я ни стараюсь. Но уверяю вас, сэр…
Он умолк, ни на что не надеясь. Его тон заинтриговал меня. Этот человек вызвал у меня любопытство.
– Я самое несчастное создание на свете, – сказал он.
– И кроме всего прочего, вы не обедали? – догадался я.
– Да, – мрачно отозвался он. – Уже много дней.
– Тогда лучше рассказать все после обеда, – рассудил я и без лишних слов повел его в одно непритязательное местечко, где, как я знал, его костюм не вызовет нареканий. И там мистер Ледбеттер поведал мне свою историю – с небольшими пропусками, которые он впоследствии восполнил. Вначале я не особенно ему поверил, но, когда вино разгорячило его и исчез легкий оттенок угодливости, вызванный его невзгодами, сомнения начали таять. В конце концов я настолько убедился в правдивости услышанного, что устроил собеседника на ночлег, а на следующий день навел через своего ямайского банкира справки о банковском счете, на который указал мне мой новый знакомый. Вдобавок я повел его покупать белье и прочие вещи, необходимые джентльмену в быту. Тем временем пришло подтверждение его платежеспособности. Его поразительный рассказ во всем соответствовал истине. Не буду распространяться о том, что было дальше. Через три дня он отбыл в Англию.
«Не знаю, как Вас и благодарить, – так начиналось письмо, которое он отправил мне оттуда, – за Вашу доброту к совершенно незнакомому человеку. – И далее шли несколько фраз в том же духе. – Если бы не Ваша великодушная помощь, мне ни за что не удалось бы в должный срок вернуться к своим преподавательским обязанностям и немногие минуты нелепого безрассудства,
вероятно, погубили бы меня бесповоротно. Сейчас, пытаясь объяснить, где я пропадал и откуда у меня такой загар, я безнадежно запутался в паутине лжи и уверток. Я довольно легкомысленно сочинил две-три разные истории, не осознавая, к каким серьезным последствиям это может привести. Рассказать правду я не осмеливаюсь. Я просмотрел в Британском музее некоторое количество юридических справочников, и теперь нет никаких сомнений, что я содействовал, потворствовал и помогал совершить тяжкое уголовное преступление. Как выяснилось, этот негодяй Бингем был управляющим Хизергейтского банка и ныне обвиняется в огромном хищении. Прошу Вас, пожалуйста, сожгите это письмо, сразу как прочтете, – Вам я доверяю безоговорочно. Хуже всего то, что ни моя тетя, ни ее знакомый – владелец пансиона, в котором я остановился, не верят мне, хотя я открыл им практически все. Они подозревают меня в чем-то позорном, но в чем именно – я не знаю. Тетя говорит, что простит меня, если я расскажу ей все. Но я и так рассказал ей все – и даже больше, чем все, однако ее это не удовлетворило. Разумеется, им не нужно знать всю правду, поэтому я представил дело так, будто меня подкараулили на берегу и заткнули рот кляпом. А тетушка хочет знать, почему это случилось и зачем меня увезли на яхте. Я не знаю, что ей ответить. Не подскажете ли Вы мне какое-то правдоподобное объяснение? Самому мне ничего не приходит в голову. Если бы Вы смогли написать мне два письма и я мог бы показать ей одно, из которого следовало бы, что я действительно был летом на Ямайке и попал туда, будучи ссажен с яхты, Вы оказали бы мне громадную услугу. Я и без того в неоплатном долгу перед Вами и, боюсь, никогда не сумею вернуть Вам его сполна. Но если благодарность…» – и тому подобное. В конце повторялась просьба уничтожить письмо.На этом завершается необычная история каникул мистера Ледбеттера. Его размолвка с тетушкой длилась недолго. Пожилая леди простила его перед смертью.
1898
Долина пауков
Около полудня трое всадников обогнули излучину речного русла, и их взорам внезапно открылась очень широкая и просторная долина. Извилистый, трудноодолимый каменистый лог, по которому они так долго преследовали беглецов, перешел в широкий склон, и все трое не сговариваясь съехали с тропы, поднялись на пригорок и там, в тени оливковых деревьев, сделали привал; двое почтительно держались чуть позади третьего, в чьих руках была наборная серебряная уздечка.
Некоторое время они прочесывали жадным взглядом расстилавшуюся внизу местность. Она убегала вдаль, кое-где виднелись купы чахлого терновника, смутно угадывался пересохший овраг, что перерезaл пустошь, поросшую желтоватой травой. Пурпурное небо сливалось у горизонта с сизыми – возможно, покрытыми свежей зеленью – холмами, над которыми, словно поддерживаемые незримой рукой и как будто зависшие в синеве, высились заснеженные вершины гор, вздымавшиеся с северо-западной стороны все выше и смелее по мере того, как смыкались края долины. На западе беспредельная ширь мало-помалу терялась во мраке – там, судя по всему, начинались леса. Но трое всадников смотрели не на восток и не на запад – они упорно взирали на расстилавшуюся перед ними долину.
Первым заговорил сухопарый человек с рассеченной губой.
– Не видать, – произнес он, досадливо вздохнув. – Впрочем, у них был целый день форы.
– Им невдомек, что мы дышим им в спину, – заметил коротышка на белой лошади.
– Уж ей-то следовало догадаться, – с горечью бросил их предводитель, словно обращаясь к самому себе.
– Все равно им далеко не уйти – у них только один мул, и у девушки день напролет кровоточила нога…
Человек с серебряной уздечкой прошил собеседника яростным взглядом и рыкнул:
– Ты думаешь, я не заметил?
– Что ж, тем лучше для нас, – прошептал себе под нос коротышка.
Сухопарый с рассеченной губой сохранял бесстрастие.
– Они не могли выбраться из долины, – рассудил он. – Если мы поднажмем… – Он мельком глянул на белую лошадь и умолк.
– Черт бы побрал всех белых лошадей! – воскликнул человек с серебряной уздечкой и обернулся на ту, к которой относилось его проклятие.
Коротышка уставился на меланхолические уши своей лошади.
– Я сделал что мог, – выдавил он.
Двое других снова воззрились на долину. Сухопарый провел ладонью по шраму на губе.
– Вперед! – отрывисто приказал человек с серебряной уздечкой.
Коротышка встрепенулся и дернул за повод. Всадники повернули обратно к тропе, и мелкая дробь копыт рассыпалась по иссохшей траве.
Осторожно спустившись с длинного склона, они миновали заросли колючих корявых кустов и скопища каких-то рогатых сухих игольчатых веток, торчавших между камней, и оказались в низине. Здесь, среди остатков выжженной солнцем травы, что пробивались из скудной почвы, было трудно что-либо различить. Однако, припадая к шеям своих лошадей, напряженно всматриваясь в землю и часто спешиваясь, даже эти белые люди ухитрялись отыскивать следы беглецов.