Чтение онлайн

– Толстяка, одного - местные говорят, что он здесь начальник... Ну, и еще пару слуг, которые сныкались и не отсвечивали.

– Постой, Ячменев, ты что, и по-гречески умеешь?
– не понял я.

– Да нет, тащ капитан, - Ячменев пожал плечами, - там в подвале - зиндане здешнем - один грек сидит, то есть, сидел.
– Так он говорит, что купец, до войны в Одессе часто бывал. По-русски болтает будь здоров, только вот странно как-то. Диметриос Ок..., Он..., Ом...
– Блин, не помню дальше...

– Может Онассис?
– пошутил я, - Тоже купец, между прочим, был знатный.
– Ну что же веди к своему Диметриосу.

Меня должны казнить завтра на рассвете. Во всяком случае, так сказала мне эта жирная скотина, Саид-бей Миринский. Он долго и старательно перечислял все муки, которые должны пасть на голову "неверной собаки", то есть на мою. Ну, терять мне было нечего, и я сказал ему, что лучше сто раз быть молодой и злой собакой, чем один раз старой жирной свиньей.

Перечисление моих завтрашних мук прервал мальчик-бача, который принес хозяину новость о том, что к Мирине подходят два корабля... Скорее всего из флота инглизов, ибо в турецком флоте таких больших и красивых кораблей нет.

Кряхтя, бей встал с мягкой, обшитой шелком подушки, на которой он восседал, и приказал своим слугам бросить меня в земляную яму, где содержатся враги султана и его, а сам... Нет что вы, этот бурдюк с жиром давно никуда из дома не выходит, и покинет его он только на погребальных носилках. А встречать английские корабли он послал своего младшего сына Селима. Ну, а меня снова бросили в зловонную яму распорядившись, - Не кормить и не поить христианскую собаку.

– Ну что ж, - решил я, когда над моей головой со скрипом опустилась ржавая решетка, - раз уж меня оставили в покое, то стоит попытаться поспать, ибо завтра будет трудный день.
– И я улегся на кучу грязной вонючей и сырой соломы.

Но сон не шел. И я начал вспоминать свое детство. Отца, Ивана Антоновича Никитина, таким, каким он был во времена моего детства - артиллерийский офицер, красавец, душа компании... Мать, Елена Ономагулос, статную черноволосую гречанку, дочь купца и рыбопромышленника.

История любви моих родителей изобиловала совершенно шекспировскими страстями. Но, все обошлось счастливее, чем у Ромео и Джульетты. Строгий командир полка дал разрешение на женитьбу поручику Никитину, и суровый отец простил свою юную дочь, посмевшую влюбиться в молодого русского офицера без его ведома и разрешения. А ведь время тогда было еще то, 1847 год, царствование государя-императора Николая Палыча. Строгость нравов жесточайшая.

На следующий год, аккурат через девять месяцев после свадьбы, родился и я. От отца мне достались серые глаза и четкий очерк скул, от матери - густые вьющиеся черные волосы и смуглая кожа. Следом за мной родились Мария, Леонид, Александр, Елена...

Но сначала была война. В 1854 году мы бежали из Евпатории от высадившихся там турок, англичан и французов. Мне было семь лет, Марии - четыре, а маленький Леонид только-только родился. Дядька Егор, отставной солдат, которого отец выбрал мне в воспитатели, едва успел запрячь бричку, подхватил на руки Марию, мать - Леонида, и мы побежали... Где-то на полпути к Симферополю нас едва не поймали татары, которые с приходом англичан позабыли о том, что они подданные русского царя.

Что они могли

с нами сделать?
– Да все что угодно... Ограбить, убить, продать в рабство... Мать бы наверняка изнасиловали, в те годы она была очень хороша собой.

Лошади неслись во весь опор, сзади визжа и улюлюкая нас нагоняли татары. Дядька Егор выпалил в них из старых, еще со времен войны с Наполеоном пистолетов. Один татарин свалился с лошади, но остальные лишь сильней завизжали, и стали яростно махать над головами кривыми саблями.

И тут, из-за поворота дороги, огибавшей холм, выехал казачий разъезд. Донцы-молодцы, спасители наши. Все как на картинке, синие кафтаны, барашковые шапки, бородатые лица, и пики с красными флажками. Команда хорунжего - и уставив перед собой пики, казаки сорвали лошадей в галоп.

Страшна сшибка конных, особенно тогда, когда одни всю жизнь готовились к войне, а другие - мечтали пограбить и поизмываться над слабыми и безоружными.

Казачки ловко насадили несколько татар на пики, а потом начали рубить их шашками, знаменитым, как позднее стали называть его, "баклановким ударом", разрубая супостата чуть ли не пополам, от плеча к бедру. С той поры я и решил, что когда вырасту, то обязательно стану русским воином. И не просто воином, а офицером, чтобы все враги наши так же боялись меня, как эти татары - казаков. Отец мой всю войну провел в Севастополе, сражался на знаменитом Четвертом бастионе, был несколько раз ранен. А мы с матерью полтора года жили в Мелитополе у деда, старого Александроса Ономагулоса. Там то я и научился бегло говорить по гречески...

Потом я упросил отца, чтобы он отправил меня в кадетский корпус. Как сына георгиевского кавалера и участника обороны Севастополя меня туда приняли на казенный кошт. Потом было Михайловское артиллерийское училище. И вот, весна 1871 года, подпоручик Никитин - строевой артиллерийский офицер, закончивший училище с отличием. И предложение графа Игнатьева, от которого я не смог отказаться.

Русской военной разведке был нужен человек хорошо владеющий греческим языком, внешне похожий на уроженца Эллады, и имеющий подготовку артиллерийского офицера. Ну, и само собой, преданный России.

Шесть лет мы готовились к этой войне, шесть лет мы собирали сведения о Турецкой армии.
– Сайд-бей дурак! Если бы он знал, что спрятано на моем корабле... А спрятаны там не много не мало, как сведения о турецких гарнизонах в Проливах, кроки укреплений Босфора и Дарданелл, расположение артиллерийских парков и пороховых складов. Я ведь специально дразнил эту тупую скотину, чтобы к тому времени, как они начнут грабить мой каик, и найдут эти бумаги, я буду уже мертв. Спасибо судьбе хоть за это...

От грустных размышлений меня отвлек звук, похожий на орудийный выстрел, за ним еще несколько таких же.
– Неужто англичане салютуют туркам, - подумал я, - или турки англичанам...

Вдруг земля чуть задрожала, наверху что-то залязгало и заскрежетало. Потом загремели выстрелы. Наверху заполошно заорали турки, а потом дом потряс страшный удар, от которого с потолка на меня посыпались комья земли и какой-то мусор.

Я услышал выстрелы, причем, звучали они так, словно беглый огонь вел целый взвод стрелков, топот ног, и самые сладкие сейчас для меня звуки - родной российский мат. Только наш русский человек может так выражаться во время схватки, причем неважно, нижний чин это или офицер.