Дочь Шамана
Шрифт:
И на бессонницу управу сразу нашел.
После попойки Ковальский крепко уснул, свесив на пол руку, прямо на той же кушетке, и проспал, по меньшей мере, двое суток. Когда проснулся и подошел к окну, оказалось, что на небе светит яркое солнце, дорожки везде расчищены, и часть спокойно живет дальше. Сами собой работали давно отлаженные при прежнем командире процессы, отсутствие нового на них никак не сказалось.
Заметив растрепанную фигуру, мечущуюся по больнице в поисках душа и утюга, Сорьонен, который в это время, матерясь, заделывал чем-то дыру в окне, хмыкнул, отставил в сторонку
Вот только эти воспоминания у Ковальского смешивались с какими-то другими, словно и не его вовсе. В тех картинках, что всплывали ни с того, ни с сего вдруг, у Сорьонена была длинная седая коса, и носил он багрово-красную старинную униформу. И перевязь с саблей.
И себя Ковальский помнил, почему-то, тоже врачом, причем военным. Оперировать ему приходилось с грязных, полутемных, зловонных госпитальных шатрах. Грохотала артиллерия, ржали кони, метались в чаду сестры милосердия в мышино-серых платьях, плакали красавцы-казаки...
Командир тряс головой, отгоняя видения, и временами это помогало. Вот только стоило уснуть, сны приходили те же.
Он то скитался, задыхаясь от тоски, по заснеженному старому городу – кажется, Ленинграду, то брел по руинам многоэтажек, выглядевших так, будто сгорели тысячу лет назад, и не осталось никого, способного отстроить их снова.
И все время кого-то искал, но никак не мог вспомнить, кого и зачем.
Через неделю мучений командир, не привыкший бегать от проблем, собрался с духом и снова пошел в больницу. В качестве гостинца он тащил чистейший спирт из личных запасов.
Сорьонен встретил его спокойно, лишь вопросительно вскинул седую бровь.
– Не прошла, что ли, бессоница? – спросил он, как мог, вежливо.
Уже немного привыкший к манере выражать мысли, на первый взгляд казавшейся сплошным издевательством над начальственным авторитетом, Ковальский даже не удивился.
– Прошла, - так же невозмутимо отозвался он. – Ваше благородие.
Сорьонен почему-то ничего не ответил, только махнул рукой, приглашая войти.
На этот раз они обосновались на втором этаже, где, как выяснилось, помимо палат располагались и личные апартаменты доктора. Там было темно, и Ковальский сразу со входа встал на какой-то таз. Таз с грохотом взлетел в воздух, снес по пути штабель из нескольких пыльных коробок и приземлился в полном разнообразного бутора углу.
Жилье Сорьонена напоминало чулан.
– Ничего не меняется, - удивился Ковальский.
Доктор смотрел на него хмуро.
На собственное суждение командир не сразу обратил внимание, но понял, что это было, по всей вероятности, продолжение его странных снов. Сорьонена он откуда-то помнил и знал. Вот только до недавнего времени об этом даже не догадывался.
– Вот спирт, - объявил Ковальский и бухнул сосуд на стол, найдя там пригодное для посадки место – среди газет, книг и загадочного вида полупустых грязных сосудов.
– Эдак мы с вами, Ковальский, сопьемся, - вздохнул доктор. – Пока дознаемся, что да как.
– Я не против, если вы мне на трезвую голову это объясните. Хотя пока в ней это явно не умещается.
– Спирт делу не поможет, - вздохнул доктор. – Садитесь и
рассказывайте. Только предупреждаю, психолог из меня хреновый.– Всегда был.
– Да?
Ковальский чуть не откусил себе язык, который явно говорил что-то сам по себе, без его ведома.
– Мне кажется, мы с вами где-то раньше встречались, - максимально нейтрально начал Ковальский. – Что я вас откуда-то помню. Или человека, очень на вас похожего. Это возможно?
– Смотря когда и где, - пожал плечами Сорьонен. – Доводилось бывать в Финляндии?
– Нет.
– А в Ленинграде?
– Однажды ездил со школой на экскурсию.
– Тогда очень маловероятно.
– И тем не менее, я вас видел! У вас была коса до пояса – абсолютно седая, вот как сейчас. И еще мундир – темно-красный, с эполетами!
И неприятный, странный доктор сразу перестал казаться чужим. Ковальский уже точно знал, что да, были они знакомы, мало того, то ли сражались плечом к плечу на какой-то страшной, очень давно закончившейся войне, то ли от чего-то бежали...
А потом иллюзия вдруг рассеялась – так же внезапно, как возникла.
И оказалось, что внизу в приемной кто-то уже пять минут орет, пытаясь дозваться помощи.
– Потом поговорим, - подытожил доктор, потирая сбитую очками переносицу.
Ковальский с облегчением согласился.
Глава 8
Ковальский отставил в сторонку огромную кружку, потянулся, хрустнув плечами, глянул за окно – во дворе давно стояла густая, туманная ночь.
– Времени-то сколько? – спросил он задумчиво.
– Часа три.
Ася отлипла от холодильника.
Рассказ Ковальского отличался какой-то незамысловатой откровенностью, и оттого смущал еще больше. Как-то не принято было у всех, кто жил вокруг нее, говорить вот так напрямую. А тут – пожалуйста, сидит целый майор и спокойненько рассказывает о том, как повредился рассудком.
– Что это было, кстати?
– Память прошлых жизней, возможно, - Ковальский вздохнул, – Я до сих пор до конца все это не понимаю.
– Но и не возражаешь?
– А ты попробуй, - он встал, прошелся по кухне, сел на подоконник и уставился в застилавший двор туман.
В тумане дрейфовали машины, скамейки, неяркие рыжие фонари, пока еще лысые разросшиеся клены. Из приоткрытой форточки одуряюще тянуло замершей на пороге весной.
– Иногда мы идем сами, иногда нас несет река, - сказал Ковальский. – И сколько не спорь с течением, сколько не греби, все равно утащит к водопаду. А потом летишь кувырком, воды полные легкие, и не знаешь, живой ли еще. И никого счастливее тебя нету.
– Самое романтическое описание приключений, которое я когда-либо слышала, - хмыкнула Ася.
Но покривила душой.
На самом деле ее впечатлила и еще отчего-то очень напугала эта покорность судьбе, исходившая от внешне такого крутого и жизнерадостного Ковальского. Не вязалась она с ним как-то. И теперь в неверном ночном свете, в изредка пробегавших по кухне отблесках фар, казалось, что это и правда не молодой мужчина, а бессмертный призрак, проживший тысячи лет в сотнях разных миров.