Чтение онлайн

Зачем вы прибежали? — спрашивала бабаня, отстегивая крючки на моей поддевке.— Холод вон какой, а вы явились.

Да уж ладно, Ивановна, не расстраивайся,— махнула рукой тетка Пелагея,— теперь уж они тут.— И, приподняв край одеяла, поманила меня: — Иди глянь, какой у меня сыночек.

—Что уж ты, Палага, ай не в разуме? — заворчала бабаня, отстраняя меня от постели.— С холоду он, а ты... После похвалишься. Иди-ка, сынок, в кухню, согрейся. Там и Семен Ильич, повидаешься с ним.

В кухню я не пошел. Сквозь неплотно прикрытую тонкую филенчатую дверь я услышал голоса Максима Петровича и Макарыча.

—Не так, не так. Все не

так!—сердито выкрикивал Максим Петрович.

—Говори как,— перебил его Макарыч.

До весны замолчать. Собирать силы, беречь их. Макарыч забыл свои обязанности. Хорошо. Взбудоражили Балаково листовками, а Белую потеряли. Не в том, Макарыч, твое назначение.

Да ведь терпения нет! — подал голос дядя Сеня.— Лучше уж в окопах на фронте. Там знаешь: не немец меня, так я немца укокошу. А мы что делаем?

Не кипятись, Семен Ильич,— усмехнулся Максим Петрович.— Попадем и на фронт. Незадолгим мы там очень нужны будем. А для этого необходимо беречь и себя и других. Сколько, Макарыч, у тебя запрятано?

—С тобой девять.

—Вот это славно!—одобрительно сказал Максим Петрович.— Ну, а с девочкой, с Олей, как поступишь?

—Белая пишет — отправить в Саратов к тетушке. Басовито заплакал маленький. Максим Петрович выбежал

из кухни, быстро зажег лампу и заспешил к постели. К столу он вернулся с белым продолговатым свертком, из которого раздавался заливистый плач.

—Ну маленький, маленький!..— растерянно и нежно бормотал Максим Петрович, торопливо развертывая одеяло, пеленки, наматывая на руку свивальник,

В пеленках кричало и ворочалось что-то розовое, головастое...

Из кухни вышли дядя Сеня и Макарыч. Переглянувшись, покивали на Максима Петровича. А он ворковал, завертывая маленького Пояркова:

—Вот и все, вот и все, мой курносый!

—Глядите-ка!—удивлялась бабаня.— Где же он научился младенцев пеленать?

Максим Петрович сиял, довольный.

В комнате было шумно, все говорили сразу, смеялись. А я был охвачен смятением. Разговор в кухне окончательно убедил меня в том, что Белая — это Надежда Александровна, что ее не уберегли от Углянского, а Олю отправят в Саратов к той тетушке, что прислала серебряную ложку...

—А ты как сюда попал? — встряхнул меня за плечо Макарыч.

Я растерялся и не знал, что ответить.

С Акимкой прибежал за клубком,— ответила за меня бабаня.

Тю, Ромашка! — сказал дядя Сеня.— Дай-ка я тебя разгляжу. Говорят, на вас с Акимкой жандармы дело завели? А хозяин вас в ссылку? На хутор?.. Чего же молчишь? Отвечай.

Акимка не дал мне ответить.

—Тятька, там хозяин приехал! — крикнул он и, схватив меня за руку, потянул в кухню.— Пойдем, ну его.

В окно кухни полосой падал синеватый свет от ярко-белого полумесяца, отодвигая темноту в углы. Акимка протянул мне два клубка, соединенных сдвоенной , ниткой пряжи, сбросил полушубок и шапку на табуретку, выхватил у меня клубок, что был побольше, прошептал:

—Держи. Я перематывать буду. В сенцах бы домотал, да ишь,— и качнул головой в сторону горницы.

Оттуда доносились говор и смех, над которым плыл густой голос Горкина:

—Как же, как же, уважение не по чину, а по уму. Русские обычаи, как отеческое благословение, навеки нерушимое, блюсти надо. Поздравляю вас с сыном!..

Я упустил клубок. Акимка назвал меня неуладливым, нырнул в темный угол, достал обливную миску, швырнул в нее клубок.

—Смотри, чтоб не выпрыгивал.

Он

так быстро накручивал пряжу на свой клубок, что чашка, в которой вертелся второй, загудела и задвигалась по столу. Мне пришлось придерживать и клубок и чашку. Акимка приостанавливался на секунду, смахивал пот со лба и опять принимался сматывать. В чашке стало громыхать сильнее, потом что-то забелело, и пряжа внезапно кончилась. Акимка схватил это белое, повертел перед глазами и протянул мне:

—Гляди, чего тут.

Что-то твердое было зашито в белую тряпицу. Акимка достал из стола ножик, взрезал тряпицу и вывернул из нее коробок из-под спичек. Когда выдавил спичечницу, плюнул:

—Опять пуговки!

Но пуговицы эти были особенные. Они сверкали и переливались в лунном свете, и, когда Акимка поднял одну, за ней сейчас же поднялась вторая: они были соединены между собой цепочками из мелких звеньев. Это были запонки, усыпанные мелкими лучистыми камушками. Когда-то Силан Наумыч, играя в карты, в азарте вырвал из рукавов своей сорочки примерно такие же запонки и поставил их на кон вместо двухсот рублей. Я рассказал об этом Акимке.

—Болтаешь незнамо чего! — недоверчиво проворчал он, однако сложил запонки в коробок. Потом направился к двери.— Глядите, чего я из клубка вымотал! — выкрикнул он в горнице.

Говор и смех на мгновение стихли. Когда я вышел из кухни, запонки внимательно рассматривал Макарыч и Горкин.

А что ж, находка приличная,— говорил хозяин, любуясь игрой камней.— Как раз к крестинам и находка. Ну, горкинский мальчишка, продай хозяину находку. Хорошие деньги дам.

А сколько? — нахмурив брови, спросил Акимка и глянул на отца и на Макарыча.

А сколько ты запросишь? — спрашивал Горкин.

А может, сто рублей! — выкрикнул Акимка.

Ой, господи! — простонала тетка Пелагея.

А Горкин, схватившись за голову, захохотал. Макарыч тоже смеялся, растирая рукой бороду. Дядя Сеня недоуменно смотрел на всех.

Не надо бы смеяться,— сухо и осуждающе сказал Максим Петрович, поглаживая Акимку по затылку.— Нам с ним рано веселиться. Мать у нас больная. Возьмите запонки даром, господин Горкин.

Нет!—Акимка схватил отца за рукав рубахи, задергал его.— Даром пусть не берет. Дашутке надо денег послать. Пропадет она, вот ей-пра пропадет!

Это та, двориковская девчонка? — спросил хозяин и, когда бабаня кивком подтвердила это, распорядился:—Макарыч, выдай Пояркову триста целковых, кстати, и на зубок малому надо...

Акимушка,— позвала тетка Пелагея и, обняв голову сына, расплакалась.

Поля,— с мягкой укоризной произнес Максим Петрович, направляясь к постели.

Да я ничего, ничего. Я от хорошего всплакнула, Максимушка.

Ну, а как же малого Пояркова именовать будете? — весело спросил Горкин.

Да ведь еще и не думали как следует,— смущенно откликнулась тетка Пелагея.

Назвали бы в мою честь — Дмитрием. Хорошее имя, счастливое.

—Да уж и не знаю,— растерянно пролепетала она.

А Акимка вдруг повернулся к Горкину, передернул плечами и, нахмурившись, заявил:

Павлом назовем. По Макарычу. Он моему тятьке друг и из тюрьмы его вызволил. Вот.

Ну и парень,— озадаченно протянул Дмитрий Федорович, покачивая головой.— А что же у тебя, Максим Петрович, будет, когда Павел подрастет?

А трое здоровенных мужиков будет,— ответил за отца Акимка.— Попробуй-ка тогда нас затронь. Мы надаем, держись только.