Детство Ромашки
Шрифт:
Каких человек? Откуда выручать? — спрашивал Горкин, в упор глядя на Павла Макарыча.
Поначалу вот его,— кивком указал Павел Макарыч на дядю Сеню.— У него повестка, воевать призывают. А в хлебном деле он для меня незаменимый помощник.
Так... Ну?..— И лицо Дмитрия Федоровича становилось менее напряженным, и он перестал сутулиться.
И еще один человек есть. С ним труднее. Но, если мы его добудем, считайте, что дело сделано.
Вон как?! — удивился Горкин.— Кто такой? Где он?
В тюрьме...— глухо произнес Макарыч.
Поняв, что разговор идет об Акимкином отце, я обжегся чаем и чуть не
—За какие же дела он в тюрьму попал? Убил кого? Ограбил?— расспрашивал Горкин.
Макарыч молчал.
Мне стало обидно, что Горкин так плохо думает сб Акимкином отце, а Макарыч будто боится сказать, какой хороший человек Максим Петрович. У меня застучало в висках, перед глазами опустилась серая пелена. «Никого он не грабил! — собирался я крикнуть.— Его Ферапонт в тюрьму засадил».
И я крикнул бы, да Горкин вдруг рассмеялся, сказал весело:
—Понимаю! Опять из этих, кто в царство свободы дорогу пробивает? Из них, что ли?
Да, из них,— твердо заявил Павел Макарыч и, швырнув окурок за окно, подошел и сел у стола.— Решайте. Только без него, Дмитрий Федорович, я за дела не возьмусь.
Знаю тебя, кремень дьяволов! — И Горкин стукнул ладонью об стол.— Удивляюсь тебе, Макарыч! Среди купцов живешь, на глазах у тебя капиталы миллионные складываются, а пес те о чем мечтаешь! Ну, зачем тебе этот тюремный понадобился? Ведь все равно ни у него, ни у тебя ничего не выйдет...
Пока я не для себя его из тюрьмы хочу выручить,— перебил хозяина Павел Макарыч.— Для вашего дела.
Чудило! — с отчаянием воскликнул Горкин.— Ведь губернатор с меня за это дело сколько сдерет?
Ну, раз так, то и разговору конец,— махнуЛ рукой Павел Макарыч.— Ищите тогда другого доверенного.
Ишь ведь что делает! — Горкин растерянно обвел взглядом всех, кто был в комнате, даже на мне его глаза остановились на мгновение. И вдруг поднялся, загремев стулом.— Ладно, будь по-твоему. Едем к губернатору!
Он стремительно подошел к окну, крикнул:
—Ермолаич, Буланого к крыльцу!
Павел Макарыч схватил с вешалки поддевку, картуз и, весело сверкая глазами, тихо сказал от двери:
—Ильич, не уходите, ждите меня...
27
Прождали мы до темноты, а Павел Макарыч не возвращался. Дуня забеспокоилась. Перед тем как сюда идти, белье она постирала, развесила во дворе и, опасаясь, как бы его не поснимали, звала дядю Сеню домой.
—Да бес с ним, с бельем! — отмахивался он.— Подождем еще часок.
Час за часом просидели почти до полуночи.
—Видно, не дождемся,— поднялся дядя Сеня.— Пойдем, Дуня. На зорьке прибегу, узнаю...
Я проводил дядю Сеню с Дуней через весь двор, а когда они потерялись под сводом ворот, почувствовал такую усталость, что впору было лечь на месте и уснуть. День, прожитый в Саратове, показался длинным-длинным, а радость от встречи с дядей Сеней не такой, как ожидалась. Нас будто разделило что, помешало посидеть рядом, расспросить друг друга.
Почти не думая, я угадал это «что»: им, конечно, была война и проклятое, какое-то
чужое и трудное слово «мобилизация»...Бабаня ждала меня посредине комнаты с лампой в руках.
—Где ты пропал? Я вон и постель тебе постелила,— кивнула она на сундук, покрытый кошмой. Ложись, сынок. Глаза у тебя совсем сном затекли.— И, помогая мне раздеваться, задумчиво произнесла: —От горя ехали, к беде приехали. И кому она только нужна, война-то? — Ее голос отдалился и померк в тишине.
Уснул я мгновенно...
Проснулся, как в Двориках, от легких бабанииых шлепков по щекам.
Вставай, Ромашка. Вставай, говорю!
А ну-ка, Ивановна, я его побужу,— слышу я чей-то быстрый полушепот, и в ту же минуту над моим ухом раздался тихий свист с трелью и пощелкиванием.
Стало смешно, и сон прошел.
Смотрю — рядом с бабаней стоит невысокий человек. Серая куртка неуклюже топырится на нем, штаны, заправленные в белые шерстяные чулки, пузырятся на коленях. Худой, бледный, с ежиком седых волос над сухим, будто стиснутым лбом, он улыбается знакомой мне улыбкой и смотрит большими быстрыми глазами так, как кто-то уж не раз глядел на меня.
Вот как надо сонуль поднимать! — Человек коснулся моего лба, подмигнул и пошел, похрамывая, в другую комнату.
Кто это? — спрашиваю бабаню.
Ой, да он же это, Максим Петрович! — весело воскликнула бабаня.— Вон ведь какой неугомонный! И клятый и мятый, а все с шуткой да прибауткой. Только про Акимку говорить не может. Заговорит — и сразу у него слезы. Ну, да тут же и опять чего-нибудь смешное влепит.
Штаны и рубаху я натягиваю с такой быстротой, будто вокруг меня все горит. Перед глазами встает Акимка с его тоской по отцу, которого он никогда не видел. Я представляю себе, как он встретится с ним, завидую и, завидуя, радуюсь. Сапоги не надеваю, опрометью бросаюсь к двери комнаты, за которой скрылся Максим Петрович. Надо же сказать ему, чтобы он скорее ехал в Дворики.
Бабаня ловит меня за рукав.
—Куда ты? — Лицо у нее становится строгим.— Не велено никому. Слышь, как там шумят? Всю ночь: спорят. Там и хозяин и еще какой-то, весь в золотых пуговицах. Ты лучше умойся, да покормлю я тебя. Пойдем на кухню.
Пока я умывался, бабаня собирала на стол, рассказывала:
—Только я глаза завела, слышу — стук в окошко. Отперла дверь, а ко мне кто-то как сунется! Обнимает, целует, по имени называет. Угадала — глазам не поверила. Ну, всю ночь и проговорили. Самовар грела, купались они с Макарычем. Заря занялась — Семен Ильич прибежал, а тут и Митрий Фе-дорыч с этим усатым... Кто его знает, кто он... Кличут господином полковником.
Она помолчала, накладывая из чугунка на тарелку кашу.
—Сказывал Макарыч, чтобы Максима-то выручить, много денег хозяин усатому заплатил. Выкупил, да еще и ручался за него, бумагу подписал...
Любопытство увидеть Максима Петровича жгло меня. Сказав бабане, что пойду обуться, я повесил на крюк полотенце и пошел из кухни. Но у входа в комнату мною овладела робость. За дверью глухо бубнил голос Дмитрия Федоровича. Когда он смолк, заговорил Макарыч.
Я приник к щелке. За столом сидел Дмитрий Федорович, барабаня пальцами по папиросной коробке. Рядом с ним в кресле — широколобый человек. Усами он походил на городового, что не пустил нас вчера по главной улице города.