Детство Ромашки
Шрифт:
Потом я долго рассматривал телеграмму и с лицевой и с оборотной стороны. А Макарыч прохаживается по горнице, заложив за спину руки и задумчиво опустив голову; бабаня осторожно составляет в посудный шкаф чашки с блюдцами; Акимка стоит возле матери и, сбычившись, теребит на ее плече край полушалка. Тетка Пелагея что-то говорит, говорит Макарычу, и глаза у нее полны слез.
Эти глаза поразили меня: большие, светлые, они были неподвижны.
Чего я ни делала, куда ни бросалась, и все как в пустоту! Что было, то к писарям да полицейским ушло. Гадалкой прикинулась. И все ругаюсь, ругаюсь на него, на Максима-то!
Успокойся, Поля,— остановился перед нею Макарыч.— Найду я теперь Максима. Все, что у меня есть, положу. До губернатора дойду, а с Максимом повидаюсь. Раз знаем где — найдем. А вы вот что: перебирайтесь-ка из своей халупы в мой дом. Акимка же вон предлагал мне купить избу-то...
Ой! — отмахнулась Акимкина мать.— Весь он в батю. Говорит, а чего, и сам не знает.— Она вытерла рукавом глаза.— Нет, Павел Макарыч, из своего угла я никуда. Дома, в своей избе, я Максима то за столом, то рядом с собой вижу. Закрою глаза — и вижу. А в чужой-то избе разве увидишь...
Акимка стоял с опущенной головой, будто уснул стоя.
—Поедешь со мной, Аким?— спросил его Павел Макарыч.
Акимка медленно поднял лицо и отрицательно покачал головой:
—Нет. Я с мамкой...
Высвободив плечо из-под руки Макарыча, он прислонился к матери. И вдруг вскинул на нее глаза, сердито выкрикнул:
Хватит плакать, домой пойдем!
Пойдем, пойдем,— встрепенувшись, заторопилась тетка Пелагея.
Павел Макарыч вышел проводить Акимку с матерью, а когда вернулся, спросил:
—Вы с дедом писали письмо в Саратов?
Писали,— ответил я. И, вспомнив, что дедушка приказал никому не говорить про письмо, почувствовал, как у меня заполыхали щеки.
Это тот, что ли, Сержанин, с которым ты в Балакове жил? Дядя Сеня, что ли? — допытывался Павел Макарыч.
Когда я подтвердил, что Сержанин — дядя Сеня, рассказал, когда и почему было написано письмо, Павел Макарыч улыбнулся и вытянул из кармана серый конверт.
—Раз ты писал, то на, парень, читай ответ. Мудры вы с дедом! Только вот зря мне ничего не сказали...
Осторожно вынул я письмо из конверта и расправил лист на столе:
Многоуважаемому Даниле Наумовичу и дорогому Роману Федоровичу. Уведомляю вас, что письмо мы ваше получили и были ему очень рады. Посылаем ответно низкий поклон и желаем доброго здоровья и вам и вашей Марии Ивановне.
Жизнь наша с Дуней протекает благополучно. Как мечталось, так все и свершилось. Поступила и она на гвоздильный завод. Тяжеленько приходится. Непривычна она к заводской жизни, а работать ей в развесной пришлось. Ящики с гвоздями ворочать да тягать! Но в том отраду нашла, что округ нее много хороших людей. Один делом поможет, другой — сочувствием.
Теперь отпишу на вашу самую главную просьбу. Помнится, говорил я вам, Данила Наумыч, что есть на заводе человек знающий. Рабочий, но сильно начитанный. К нему я с просьбой и обратился — порасспрашать про судьбу Максима Петровича. Вызнал он и велел отписать, что есть такой человек в тюремном замке. Начали мы с Дуней обдумывать, как бы его повидать. И вот что надумали. Та барыня, у которой Дуня горничной служила, благотворным делом занимается: в тюрьму калачи и деньжонки
арестованным посылает. Кое-когда и сама в тюрьму ездит, своеручно булочки раздает. Губернатор ей это дозволяет. Вот Дуня и пошла к барыне, упросила ее взять с собой в тюрьму для раздачи подарков. Барыня согласилась. В первое же воскресенье Дуня с ней подарки и повезут. И, может, такая планета выпадет — найдет и повидается она с Максимом Петровичем, словом перекинется, а может, и ваше письмо ему потихоньку передаст.На этом пока кончаю писать и желаю вам здравствовать.
Еще раз кланяемся вам низко. Писал Семен Сержанин.
—Что скажешь? — спросил Павел Макарыч, когда я дочитал письмо.
Что я мог сказать? Мне было радостно, что дядя Сеня откликнулся на наше письмо, что писал он его и мне и дедушке.
—Тогда я скажу.— И Павел Макарыч положил руку на конверт.— Даже прикажу тебе, Роман. Ни Акимке, ни тетке Пелагее об этом письме говорить не надо. Им без того тошно. Приедем в Саратов, все, как надо, разузнаем. Отпишем им...
22
Вот мы с бабаней и готовы к отъезду. Все наши пожитки вместились в небольшой сундук, расписанный по крышке и лицевой стороне крупными голубыми и фиолетовыми мальвами, в берестяной короб, перетянутый пеньковой бечевкой, и в домотканый мешок в синюю полоску.
Домашнюю рухлядь — скамейки,'стол, корчаги, чугун и махотки — бабаня отдает Акимкииой матери.
А ну-ка да вернетесь?— нерешительно спрашивает она.
Нет уж! — с суровой отрешенностью отвечает бабаня.— За каким прахом нам вертаться? Нет, Палага... Нажилась я тут вдосталь. Во младости-то думалось: вот-вот дыхну так, что на душе полегчает, и не дождалась. Я в Двориках и умирать-то страшусь — вот как нажилась! — Одутловатые щеки бабани вздрагивают от мимолетной грустной улыбки, глаза медленно обводят голые стены.
Тетка Пелагея сидит на лавке рядом с бабаней, маленькая, узкоплечая, как девчонка.
—Богородицу-ю, может, тоже заберешь? — кивает бабаня в передний угол.
Тетка Пелагея поднимает глаза на икону и вздыхает:
Зачем же? У меня своя такая.
Пускай висит,— как бы между прочим говорит бабаня.
Я то внимательно прислушиваюсь к их тихой беседе, то задумываюсь о своем. С той минуты, как стало известно, что мы едем в Саратов, я уже в пути. Собирались мы быстро, но мне казалось, что сборам не будет конца. Что бы я ни делал — подносил ли бабане дерюжку, помогал ли ей втолкнуть в укладку или короб какую одёжу, я грезил о том, как мы будем ехать.
В воображении живо рисовались дорога до полустанка, вагон с рыжими вздрагивающими полками. Между полками, в гудящей и поскрипывающей стенке,— узкое окно. Около него можно часами стоять, любуясь, как наплывает на вагон и снова уплывает бесконечный простор земли с рощами, деревнями, речками и озерами. Ночью окна станут непроницаемыми. Но, если приложить ладони к глазам, загородиться от жел того света, разливающегося по вагону от свечек в закопченных фонарях, станет видно, как за окном, в шуме и грохоте, проносится тот же простор земли, мелькают телеграфные столбы, деревья, путевые будки...